Справочник врача 21

Поиск по медицинской литературе


Абстракция картинки




СЛОВАРЬ. «Если бы меня назначили главным, я бы начал с того, что разъяснил значение слов». (Приписывается Конфуцию). Исходя из модели карты и территории, слово является символическим представлением чего-либо, применяемым в письменной и устной речи. Это основное звено цепи понимания смысла: неправильно понятое слово, слово, которому придают значение, отличное от того, которое оно имеет, играет роль слабого звена в логическом рассуждении. Такое слово приводит к трудностям в освоении полученных данных. Я так привязан к словам из-за того опыта, который я пережил с ними. Когда я старался дать наилучшее определение таким часто употребляемым словам, как время, пространство, энергия, сознание, бытие, перцепция, жизнь, живое, здоровье и т.д., я понял, какой хаос царит в моих мыслях. Определение слов стало для меня стимулирующим занятием, источником неожиданных открытий. Я советую провести такой эксперимент всем, кто хочет уточнить свою концепцию. Я понял, насколько изменяется смысл слова в зависимости от того, кто его употребляет и в каком контексте употребляет. Поэтому я начал создавать словарь, в котором собраны основные слова, которые я использовал в этом тексте. Пусть читатель поймет меня правильно. Я не хочу придать словам то значение, которое мне вздумается. Напротив, я хочу четко обозначить значение слова, которое ему придается в данном контексте. Речь идет о том, чтобы добиться взаимопонимания. Это необходимо, потому что слово может иметь несколько смыслов. Absolu - Абсолютный (прил) от латинского absolutus, «законченный» - 1. Полный, тотальный, не имеющий остатка. 2. Без нюансов и уступок. 3. Подтверждающий сам себя; безграничный. Absolu - Абсолют (сущ) То, что существует безо всяких условий (противоположное относительному). Abstraction - Абстракция (сущ) Абстрагирование, изоляция, ментальное разделение (элемента, свойства предмета) с целью рассмотрения их в отдельности, в результате такого абстрагирования. Осознавать свое сознание – это абстракция: существо видит, что оно существует. Accord – Соглашение, договоренность, аккорд, согласие (сущ) (от просторечного латинского accordare, concordare de cordi, «сердце» или «струна» в музыке) 1.Состояние, являющееся результатом совместности или единства мыслей. 2.Факт установления общих характеристик, позволяющий обмениваться. Например, настройка приемника и передатчика на одну длину или частоту волны. 3.Предмет общения, тема общения. Так же можно говорить о синтонизации и синхронизации. См. синтонизация, синхронизация. Action – действие (сущ) (лат. actio) 1. То, что делает кто-либо, через что он выражает свое намерение или импульс. 2. Факт оказания эффекта, манера воздействовать на что-то или кого-то. Agregat – агрегат, совокупность, соединение (сущ) (лат. grex, gregis, «стадо») 1.Гетерогенное объединение веществ или элементов, прочно соединенных между собой. 2. Сумма, величина, которую определяют на основе данных различных подсчетов. См. Композит. Anamnèse – анамнез (сущ) (греч. ana – назад, mneme – память). Произвольный рассказ о прошлом. В медицине, содержит сведения о прошлом пациента. Anamnèse dynamique – динамический анамнез (неологизм) В тканевом подходе это интерпретация пальпации при реакциях структуры тела пациента на упоминание различных трудностей или ответах пациента на вопросы врача. [стр. 320 ⇒]

Ведь и понятия суть только чертежи, снимки, схемы реальности, и, изучая их, мы изучаем модели действительности, как по плану или географической карте мы изучаем чужую страну или чужой город. Что касается таких развитых наук, как физика и химия, то и сам Бинсвангер вынужден признать, что там образовалось обширное поле исследований между критическим и эмпирическим полюсами, что эту область называют теоретической, или общей физикой, химией и т. д. Так же, замечает он, поступает и естественнонаучная теоретическая психология, которая в принципе хочет быть равна с физикой. Как бы абстрактно ни формулировала теоретическая физика свой предмет изучения, например «учение о причинных зависимостях между явлениями природы», все же она изучает реальные факты; общая физика исследует самое понятие физического явления, физической причинной связи, но не отдельные законы и теории, на основе которых реальные явления могли бы быть объяснены как физически причинные; скорее, самое физическое объяснение есть предмет исследования общей физики (Л. Бинсвангер, 1922, с. 4—5). Как видим, сам Бинсвангер признает, что его концепция общей науки расходится с реальной концепцией, как она осуществлена в ряде наук, именно в одном пункте. Их разделяет не большая или меньшая степень абстрактности понятий, что может быть дальше от реальных, эмпирических вещей, чем причинная зависимость как предмет целой науки, их разделяет конечная направленность: общая физика, в конце концов, направлена на реальные факты, которые она хочет объяснить при помощи абстрактных понятий; общая наука в идее направлена не на реальные факты, но на самые понятия и с реальными фактами никакого дела не имеет. Правда, там, где возникает спор между теорией и историей, где есть расхождение между идеей и фактом, как в данном случае, там спор всегда решается в [28] пользу истории или факта. Самый аргумент от фактов в области принципиальных исследований иногда неуместен. Здесь с полным правом и смыслом можно ответить на упрек в несоответствии идеи и фактов: тем хуже для фактов. В данном случае — тем хуже для наук, если они находятся в той фазе развития, когда они не доросли еще просто до общей науки. Если общей науки в этом смысле еще нет, отсюда не следует, что ее и не будет, что ее не должно быть, что нельзя и не надо положить ей начало. Поэтому надо рассматривать проблему по существу, в ее логической основе, а тогда можно будет уяснить себе и смысл исторического отклонения общей науки от ее абстрактной идеи. По существу важно установить два тезиса. 1. Во всяком естественнонаучном понятии, как бы ни была высока степень его абстракции от эмпирического факта, всегда содержится сгусток, осадок конкретно-реальной действительности, из научного познания которой он возник, хотя бы и в очень слабом растворе, т. е. всякому, даже самому предельно отвлеченному, последнему понятию соответствует какая-то черта действительности, представленная в понятии в отвлеченном, изолированном виде; даже чисто фиктивные, не естественнонаучные, а математические понятия в конечном счете содержат в себе некоторый отзвук, отражение реальных отношений между вещами и реальных процессов, хотя они возникли не из опытного, реального знания, а чисто априорным, дедуктивным путем логических умозрительных операций. Даже такое отвлеченное понятие, как числовой ряд, даже такая явная фикция, как нуль, т. е. идея отсутствия всякой величины, как показал Энгельс, полны качественных, т. е. в конечном счете реальных, соответствующих в очень отдаленной и перегнанной форме действительным отношениям свойств. Реальность существует даже внутри мнимых абстракций математики. «16 есть не только суммирование 16 единиц, оно также квадрат от 4 и биквадрат от 2... Только четные числа делятся на два... Для деления на 3 мы имеем правило о сумме цифр... Для 7 особый закон» (К. Маркс, Ф. Энгельс. Соч., т. 20, с. 573). «Нуль уничтожает всякое другое число, на которое его умножают; если его сделать делителем или делимым по отношению к любому другому числу, то это число превращается в первом случае в бесконечно большое, а во втором случае — в бесконечно малое...» (там же, с. 576). Обо всех понятиях математики можно было бы сказать то, что Энгельс говорит о нуле со слов Гегеля: «Ничто от некоторого нечто есть некое определенное ничто» (там же, с. 577), т. е. в конечном счете реальное ничто. Но, может быть, эти качества, свойства, определенности понятий как таковых и никакого отношения к действительности не имеют? Ф. Энгельс ясно говорит как об ошибке о мнении, будто в математике имеют дело с чистыми свободными творениями и созданиями человеческого духа, для которых нет ничего соответственного в объективном мире. Справедливо как раз обратное. Мы встречаем для всех этих мнимых величин прообразы в природе. Молекула обладает по отношению к соответствующей массе совершенно теми же самыми свойствами, какими обладает математический дифференциал по отношению к своей переменной. «Природа оперирует этими дифференциалами, молекулами точно таким же образом и по точно таким же законам, как математика оперирует своими абстрактными дифференциалами» (там же, с. 583). В математике мы забываем все эти аналогии, и поэтому ее абстракции превращаются в нечто таинственное. Мы всегда можем найти «действительные отношения, из области которых заимствовано... математическое отношение... и даже наталкиваемся на имеющиеся в природе аналоги того математического приема, посредством которого это отношение проявляется в действии» (там же, с. 586). Прообразы математического бесконечного и других понятий лежат в действительном мире. «Математическое бесконечное заимствовано из действительности, хотя и бессознательным образом, и поэтому [29] оно может быть объяснено только из действительности, а не из самого себя, не из математической абстракции» (там же). Если это верно по отношению к математической абстракции, т. е. к максимально возможной, то насколько это очевиднее в приложении к абстракциям реальных естественных наук; их уже, конечно, надо объяснять только из действительности, из которой они заимствованы, а не из самих себя, не из абстракции. 2. Второй тезис, который необходимо установить, чтобы дать принципиальный анализ проблемы общей науки, обратный первому. Если первый утверждал, что в самой высокой научной абстракции есть элемент действительности, то второй, как обратная теорема, гласит: во всяком непосредственном, самом эмпирическом, самом сыром, единичном естественнонаучном факте уже заложена первичная абстракция. Факт реальный и факт научный тем и отличаются друг... [стр. 14 ⇒]

99). Именно потому, что эти понятия адетерминистичны, беспричинны и беспространственны, именно потому, что они построены по типу геометрических [94] абстракций, Павлов отвергает их пригодность для науки: они несоединимы с материальной конструкцией мозга. Именно потому, что они геометричны, мы вслед за Павловым говорим, что они непригодны для реальной науки. Но как возможна наука, соединяющая геометрический метод с индуктивно-научным? Дильтей прекрасно понимал, что материализм и объяснительная психология предполагают друг друга. «Последний во всех своих оттенках есть объяснительная психология. Всякая теория, полагающая в основу связь физических процессов и лишь включающая в них психические факты, есть материализм» (там же, с. 30). Именно желание отстоять самостоятельность духа и всех наук о духе, боязнь перенесения на этот мир закономерности и необходимости, царствующей в природе, приводят к боязни объяснительной психологии. «Ни одна... объяснительная психология не может быть положена в основу наук о духе» (там же, с. 64). Это означает: нельзя науки о духе изучать материалистически. О, если бы Франкфурт понимал, что означает на деле его требование психологии как геометрии; его признание особой связи — «действенности» — не физической причинности психики; его отказ от объяснительной психологии — ни много ни мало: отказ от понятий закономерности во всей области духа, об этом идет спор. Русские идеалисты это прекрасно понимают: тезис Дильтея о психологии — для них тезис, противостоящий механистическому пониманию исторического процесса. 2. Вторая черта той психологии, к которой пришел Франкфурт, заключена в методе, в природе знания этой науки. Если психика не вводится в связь процессов природы, если она внепричинна, то ее нельзя изучать индуктивным путем, наблюдая реальные факты и обобщая их, ее надо изучать умозрительным методом: непосредственным усмотрением истины в этих платоновских идеях или психических сущностях. В геометрии нет места индукции; что доказано для одного треугольника, доказано для всех. Она изучает не реальные треугольники, а идеальные абстракции — отделенные от вещей их отдельные свойства, доведенные до предела и взятые в идеально чистом виде. Для Гуссерля феноменология так относится к психологии, как математика к естествознанию. Но было бы невозможно осуществить геометрию и психологию, по Франкфурту, как естественную науку. Их разделяет метод. Индукция основана на многократном наблюдении фактов и на обобщении, полученном опытным путем; аналитический (феноменологический) метод — на непосредственном однократном усмотрении истины. Об этом стоит подумать: нам надо точно знать, какова та наука, с которой мы хотим нацело порвать. Здесь в учении об индукции и анализе заключено одно существенное недоразумение, которое надо вскрыть. Анализ вполне планомерно применяется и в каузальной психологии, и в естествознании; и там мы часто из единичного наблюдения выводим общую закономерность. В частности, засилие индукции и математической обработки и недоразвитие анализа значительно погубили дело Вундта и всей экспериментальной психологии. В чем же отличие одного анализа от другого, или, чтобы не впадать в ошибку, — аналитического метода от феноменологического? Если мы узнаем это, мы нанесем на нашу карту последнюю черту, проводящую границу между двумя психологиями. Метод анализа в естественных науках и в каузальной психологии состоит в изучении одного явления, типичного представителя целого ряда, и выведении отсюда положения обо всем ряде. Челпанов поясняет эту мысль, приводя пример с изучением свойств различных газов. Так, мы утверждаем что-либо о свойствах всех газов, после того как произвели эксперимент над каким-либо одним газом. Делая такого рода заключение, мы подразумеваем, что тому газу, над которым проведен эксперимент, присущи свойства всех других газов. В таком умозаклю[95] чении, по Челпанову, присутствуют одновременно и индуктивный, и аналитический методы. Действительно ли это так, т. е. действительно ли возможно смешение, соединение геометрического метода с естественнонаучным или здесь только смешение терминов и слово анализ употребляется Челпановым в двух, совершенно различных смыслах? Вопрос слишком важен, чтобы пройти мимо: кроме того что нам нужно разделить две психологии, надо возможно глубже и дальше рассечь их методы, так как у них не может быть общих методов; помимо того что нас интересует та часть метода, которая после рассечения достанется описательной психологии, потому что мы хотим ее точно знать, — помимо всего этого, мы не хотим при разделе уступить ей ни йоты принадлежащей нам территории; аналитический метод принципиально слишком важен для построения всей социальной психологии, как увидим ниже, чтобы отдать его без боя. Наши марксисты, разъясняя гегелевский принцип в марксистской методологии, правильно утверждают, что каждую вещь можно рассматривать как микрокосм, как всеобщую меру, в которой отражен весь большой мир. На этом основании они говорят, что изучить до конца, исчерпать одну какую-нибудь вещь, один предмет, одно явление — значит познать весь мир во всех его связях. В этом смысле можно сказать, что каждый человек есть в той или иной степени мера того общества или, скорее, класса, к которому он принадлежит, ибо в нем отражена вся совокупность общественных отношений. Мы видим уже из этого, что познание от единичного к общему есть ключ ко всей социальной психологии; нам нужно отвоевать для психологии право рассматривать единичное, индивида как социальный микрокосм, как тип, как выражение или меру общества. Но об этом придется говорить только тогда, когда мы останемся один на один с каузальной психологией; здесь же нам надо исчерпать до конца тему о разделении. В примере Челпанова безусловно верно то, что анализ не отрицает в физике индукции, но именно благодаря ей делает возможным однократное наблюдение, дающее общий вывод. В самом деле, по какому праву мы распространяем наш вывод с одного газа на все? Очевидно, только потому, что путем прежних индуктивных наблюдений мы вообще выработали понятие газа и установили объем и содержание этого понятия. Далее, потому, что мы изучаем данный единичный газ не как таковой, а с особой точки зрения, мы изучаем осуществленные в нем общие свойства газа:... [стр. 51 ⇒]

276). В другом месте В. И. Ленин говорит, что это, в сущности, принцип реализма, но он избегает этого слова, потому что оно захватано непоследовательными мыслителями. Итак, как будто эта формула говорит против нашей точки зрения: сознание не может не существовать вне нашего сознания. Но, как верно определил Плеханов, самосознание есть сознание сознания. И сознание может существовать без самосознания: в этом убеждает нас бессознательное, относительно бессознательное. Я могу видеть, не зная, что вижу. Поэтому прав Павлов, когда говорит, что можно жить субъективными явлениями, но нельзя их изучать. Ни одна наука невозможна иначе, чем при разделении непосредственного переживания от знания: удивительное дело — только психолог-интроспективист думает, что переживание и знание совпадают. Если бы сущность и форма проявления вещей — непосредственно совозможна только регистрация. Но, очевидно, одно дело жить, переживать и другое — изучать, как говорит Павлов. Любопытнейший пример этому мы находим у Э. Титченера. Этот последовательный интроспективист и параллелист приходит к выводу, что душевные явления можно только описывать, но не объяснять. «Но если бы мы попытались ограничиться чисто описательной психологией, — утверждает он, — мы убедились бы, что в таком случае нет никакой надежды на действительную науку о душе. Описательная психология относилась бы к научной психологии точно так же... как [103] относится мировоззрение, которое создает себе мальчик в своей детской лаборатории, к мировоззрению опытного естествоиспытателя... В ней не было бы никакого единства и никакой связи... Чтобы сделать психологию научной, мы должны не только описывать душу, но и объяснять ее. Мы должны отвечать на вопрос «почему?». Но здесь мы встречаемся с затруднением. Мы не можем один душевный процесс рассматривать как причину другого душевного процесса. С другой стороны, и нервные процессы мы не можем рассматривать как причину душевных процессов... Одна сторона не может быть причиной другой» (1914, с. 32—33). Вот истинное положение, в которое попадает описательная психология. Выход находит автор в чисто словесной увертке: объяснить можно душевные явления только по отношению к телу. Нервная система, говорит Титченер, не обусловливает, а объясняет душу. Она объясняет ее, как карта страны объясняет отрывочные виды гор, рек и городов, которые мы мельком видим, проезжая мимо них. Отношение к телу не прибавляет ни йоты к фактам психологии, оно дает нам в руки только принцип объяснения психологии. Если отказаться от этого, то есть только два пути преодоления отрывочной психической жизни: или чисто описательный путь, отказ от объяснения; или допустить существование бессознательного. Оба пути испробованы. Но на первом мы никогда не придем к научной психологии, а на втором добровольно перейдем из области фактов в область фикций. Это альтернативы науки. Это прекрасно до ясности. Но возможна ли наука с тем объяснительным принципом, который избрал автор? Возможна ли наука об отрывочных видах гор, рек и городов, которым в примере Титченера уподоблена психика? И далее: как, почему карта объясняет эти виды, при помощи карты страны объясняет свои части? Карта есть копия страны, она объясняет, поскольку в ней отражена страна, т. е. однородное объясняет однородное. Наука невозможна на таком принципе. На деле автор сводит все к причинному объяснению, так как для него и причинное, и параллелистическое объяснение определяются как указание ближайших обстоятельств или условий, при которых происходит описанное явление. Но ведь и этот путь не приводит к науке: хороши «ближайшие условия»: в геологии — ледниковый период, физике — расщепление атома, астрономии — образование планет, биологии — эволюция. Ведь за «ближайшими условиями» в физике идут другие «ближайшие условия» и причинный ряд принципиально бесконечен, а при параллелистическом указании дело безнадежно ограничивается только ближайшими причинами. Недаром автор ограничивается сравнением своего объяснения с объяснением появления росы в физике. Хороша была бы физика, если бы она не шла дальше указания ближайших условий и подобных объяснений: она просто перестала бы существовать как наука. Итак, мы видим: для психологии как знания есть два пути: или путь науки, тогда она должна уметь объяснять; или знание об отрывочных видениях, тогда она невозможна как наука. Ведь оперирование геометрической аналогией вводит нас в заблуждение. Геометрическая психология абсолютно невозможна, ибо она лишена основного признака: идеальной абстракции, она все же относится к реальным объектам. При этом раньше всего вспоминаешь попытку Спинозы исследовать человеческие пороки и глупости геометрическим путем и рассматривать человеческие действия и влечения точно так же, как если бы вопрос шел о линиях, поверхностях и телах. Кроме описательной психологии, ни для какой другой этот путь не годится: ибо от геометрии в нем только словесный стиль и видимость неопровержимости доказательств, а все остальное — и в том числе суть — от ненаучного способа мыслить. Э. Гуссерль прямо формулирует разницу между феноменологией и математикой: математика есть наука точная, а феноменология — описательная. Ни много ни мало: для аподиктичности феноменологии не хватает такого пустяка, как 104 точность! Но представьте себе неточную математику — и вы получите геометрическую психологию. В конце концов вопрос сводится, как уже сказано, к разграничению онто- и гносеологической проблемы. В гносеологии кажимость есть, и утверждать о ней, что она есть бытие, — ложь. В онтологии кажимости нет вовсе. Или психические феномены существуют — тогда они материальны и объективны, или их нет — тогда их нет и изучать их нельзя. Невозможна никакая наука только о субъективном; о кажимости, о призраках, о том, чего нет. Чего нет — того нет вовсе, а не полунет, полуесть. Это надо понять. Нельзя сказать: в мире существуют реальные и нереальные вещи — нереальное не существует. Нереальное должно быть объяснено как несовпадение, вообще отношение двух реальных вещей; субъективное — как следствие двух объективных процессов. Субъективное есть кажущееся, а потому — его нет. Л. Фейербах к различению субъективного и объективного в психологии делает примечание: «Подобным же образом для меня мое тело принадлежит к разряду невесомых, не имеет тяжести, хотя само по себе или для других оно — тяжелое тело» (1955, с. 214). Отсюда ясно, какую реальность приписывал он субъективному. Он говорит прямо: «В психологии к нам влетают в рот... [стр. 56 ⇒]

Кто не учтет этой самой важной из начальных функций речи, тот никогда не сумеет понять, каким образом складывается весь высший психологический опыт ребенка. А дальше перед нами уже знакомый путь. Нам известно, что общая последовательность культурного развития ребенка такова: сначала другие люди действуют по отношению к ребенку, затем ребенок вступает во взаимодействие с окружающими, наконец, он начинает действовать на других и только в конце начинает действовать по отношению к себе. Так протекает развитие речи, мышления и всех других высших процессов поведения. Так же обстоит дело и с произвольным вниманием. Вначале взрослый направляет внимание ребенка словами, создавая как бы добавочные указания — стрелки — к окружающим его вещам, и вырабатывает из слов могущественные стимулы-указания. Затем ребенок начинает активно участвовать в этом указании и сам начинает пользоваться словом или звуком как средством указания, т. е. обращать внимание взрослых на интересующий его предмет. Стадия развития детского языка, которую Мейман называл волевой, аффективной стадией и которая, по его мнению, заключала только субъективное состояние ребенка, по нашему мнению, является стадией речи как указания. Например, детская фраза «ма-ма», которую В. Штерн переводит на наш язык: «Мама, посади меня на стул», на самом деле есть указание, обращенное к матери, есть обращение ее внимания на стул. Если бы мы хотели передать наиболее точное и примитивное содержание «мама», мы должны были бы передать это сначала жестом схватывания или повертывания ручкой головы матери, чтобы обратить ее внимание на себя, а затем указательным жестом, направленным на стул. В согласии с этим Бюлер говорит, что первым и главным положением в учении о сравнении является функция указания, без которой нет восприятия отношений; далее, к познанию отношений ведет только один путь — через знаки, более прямого восприятия отношений не существует. Поэтому все поиски такового оставались безуспешны до сих пор. Переходим к описанию дальнейших наших опытов. У некоторых детей, как мы отметили выше, устанавливалась реакция выбора на более темный из двух оттенков. Теперь обратимся ко второй части основных опытов, которые как будто уводят нас от основной линии и ставят цель проследить, по возможности в чистом виде, проявления другого натурального процесса у ребенка — деятельности абстракции. Что в абстракции при выделении частей общей ситуации внимание играет решающую роль, это можно оспаривать только в том случае, если под словом «внимание» не разуметь с самого начала понятия установки. 678 Для нас в высшей степени выгодно проследить деятельность внимания в процессах абстракции у ребенка раннего возраста. Для этого мы используем методику опытов, развитую Элиасбергом и несколько видоизмененную нами в связи с другими задачами, которые перед нами стоят. Мы снова используем чужие опыты только как материал, так как основная операция в них изучена с достаточной ясностью, и пытаемся поставить себе другую цель. Нас в отличие от Элиасберга интересует не сам по себе естественный процесс абстракции, как он протекает у ребенка, а роль внимания в протекании этого процесса. Мы ставим ребенка в следующую ситуацию. Перед ним находятся несколько совершенно одинаковых чашек, расставленных или в ряд, или в беспорядке. Часть чашек закрыта картонными крышками одного цвета, часть — другого. Под одними крышками, например синими, лежат орехи, под другими, например красными, орехов нет. Как ведет себя ребенок в такой ситуации? Уже опыт Элиасберга показал, а наши опыты подтвердили, что ребенок открывает, сначала случайно, одну-две чашки и затем сразу уверенно начинает открывать только чашки с крышками определенного цвета. В наших опытах ребенка 5 лет сначала испытывали на критических опытах (они описаны раньше) с положительным успехом. На вопрос, почему он выбирает черную бумажку, он отвечает раздраженно: «Мне вчера объясняли, и не надо больше говорить об этом». Таким образом, результат предшествовавших опытов сохранен. Убедившись в этом, мы переходим к дальнейшему. Перед ребенком 11 чашек, расставленных по дуге, из которых пять покрыты синими крышками, и в них находятся орехи, а остальные покрыты красными и оставлены пустыми. Ребенок сразу задает вопрос: «А как выиграть?», желая получить объяснение. Поднимает синюю крышку — угадывает, потом выбирает все синие («Под синенькими всегда бывает орех»). Присутствующий при опыте ребенок 3 лет добавляет: «А в красных не бывает». Красных мальчик не трогает, говорит: «Красненькие одни остались». Во 2-м опыте белый цвет отрицательный, оранжевый — положительный. Ребенок быстро берет белую крышку, кладет обратно, берет оранжевую, затем открывает все оранжевые, оставляя белые, прибавляя: «В беленьких ничего нет». 3-й опыт: черный — отрицательный, синий — положительный. Ребенок открывает синие, оставляет черные. На предложение экспериментатора: «Хочешь еще попробовать черный?» отвечает: «Там ничего нету». Итак, мы можем констатировать: опыт с первичной абстракцией протекает, как и у Элиасберга, совершенно нормально и гладко. Работаем с ребенком 3 лет. Оранжевый — отрицательный, голубой — положительный. Ребенок открывает сразу оранжевую, платит штраф, затем открывает голубую, вскрывает все голубые, говорит: «В красненьких ничего нету». Далее мы начинаем отвлекать внимание ребенка разговором, и ребенок переходит к открыванию подряд всех чашек, и красных, и белых. Абстракции нужного признака, усмотрения нужного отношения у ребенка нет. Ребенок и сам отвлекается, раскладывая карты, и от правильного решения задачи переходит к открыванию всех чашек. При дальнейшем отвлечении внимания ребенок поступает так же: открывает все чашки, проигрывает все орехи, плачет. Внимание его сильно отвлечено, и в 4-м опыте он опять открывает подряд, с небольшими изменениями, всю группу. В его высказываниях вместо обобщения: «В красненьких нет», как было раньше, только констатация: «Тут нету; есть, я выиграл» и т. д. Итак, мы могли установить: у обоих детей в разной, правда, степени имеет место естественный процесс первичной абстракции, у младшего ребенка он резко нарушается отвлечением внимания, так что ребенок перестает обращать внимание на цвет и переходит к открыванию всех чашек подряд. Создается чрезвычайно интересная ситуация. Основное внимание ребенка, направленное на игру, почти не ослабевает, он ищет орехи с таким же внима679 нием, выигрывает и проигрывает с такими же эмоциями, но только цвет больше не имеет никакого значения в его реакции, несмотря на то что ребенок видел, как делает другой, сам делал правильно и давал даже сносное определение того, как надо выигрывать. Таким образом, небольшое отвлечение внимания, главным образом отклонение его от... [стр. 373 ⇒]

Эта структура создана им тут же для запоминания. С ассоциативной точки зрения было бы чрезвычайно трудно объяснить, каким образом это сложное изображение запоминается легче, чем простая ассоциативная связь. Эвристическое значение всех наших опытов заключается в следующем: они косвенно подтверждают правильность структурного закона памяти в отличие от закона ассоциации, гласящего, что связь создается при простом совпадении или смежности двух стимулов. Закон структуры говорит: связь образуется только при возникновении структуры, т. е. такого нового целого, в котором оба элемента, вступающие в связь, являются функциональными частями; чем структура лучше, тем легче и лучше запоминание. Оба случая запоминания при помощи картинок, которые мы применяли, позволяют различать упомянутые два момента с совершенной отчетливостью. При выборе ребенок обычно находит и использует старую структуру, он выбирает картинку, которая наиболее напоминает заданное ему слово. Он опирается на установленные в прежнем опыте связи, так как все картинки возбуждают старые структуры и лучшая из них остается. С психологической стороны сам процесс выбора является уже припоминанием старой структуры. Если не бояться парадоксального значения нашей мысли, можно сказать: в данном случае запоминание есть, в сущности, припоминание, если под последним иметь в виду возобновление и восстановление старой структуры. Так, ребенок, выбирающий на слово «смерть» картинку «верблюд», припоминает историю, в которой участвуют оба эти элемента. Совершенно иначе обстоит дело тогда, когда ребенок должен запомнить заданное слово при помощи заданной же картинки, когда ему не предоставляется право выбора и когда припоминание фактически оказывается невозможным. Тогда ребенок вступает на путь активного созидания новых структур, и в этом заключается в основе процесс овладения памятью. Поэтому с психологической стороны в таких опытах исследуется не память, а активное создание структур. Об этом же говорят и ошибки репродукции. Наиболее часты они при свободном выборе и, главное, при выборе, сводящемся к припоминанию. В тех же опытах ребенок на слово «стрелять» выбирает рисунок льва, образуя структуру: «Льва застрелили». Воспроизводя, он называет слово «ружье» из той же структуры. При создании структуры такие ошибки крайне редки: здесь, как мы видим, вступают в действие новые факторы, именно направленность всей структуры на слово, которое надо запомнить. Об этом мы еще будем говорить ниже. Опыты дают чрезвычайно важное указание на существо изменения, которое совершается в процессе культурного развития памяти: на место одних психических операций становятся другие, происходит замещение функций, столь характерное для всего развития высших психических функций. Вся вторая операция запоминания внешне сохраняет тот же вид и приводит к тому же результату, именно к воспроизведению заданного слова. Но пути, при помощи которых ребенок приходит к результату, глубоко различны. Если в первом случае мы имели дело с действием мнемы, запоминанием в органическом смысле этого слова, то во втором случае ребенок на место прямого запоминания ставит такие операции, как сравнение, выделение общего, воображение и т. д., что приводит к созданию нужной структуры. Ребенок сочиняет маленькие рассказы или воображает что-нибудь новое, рассматривая рисунок. Все эти новые функции становятся на службу запоминания, замещают его простые формы, причем можно с отчетливостью различить операцию прямого запоминания и другие замещающие ее и служебные операции. Служебные операции могут быть восстановлены более или менее полно по той структуре, которая возникает в их результате, но этим задача запоминания 691 как таковая еще не разрешена. Недостаточно восстановить всю данную структуру, важно еще уметь найти в ней то слово, которое надо было запомнить. Выделение в структуре данного слова, направленность всей операции на запоминание и являются собственной функцией памяти. Мы можем сказать, что анализ мнемотехнического запоминания вскрывает перед нами три основные операции, из соединения которых возникает сложная мнемотехническая операция. Первая заключается в том, что условно можно назвать инструментальным актом: это общее направление операции, использующей знак, привлечение знака в качестве средства в операцию запоминания. Затем идут разнообразные и сменяющиеся операции создания новой структуры, будь то простое запоминание, сравнение, выделение общего признака или что-нибудь другое. И, наконец, третья и важнейшая операция — выделение внутри новой большой структуры того слова, которое следовало запомнить и воспроизвести. Строго говоря, это уже функция указания или внимания в настоящем смысле этого слова, ибо здесь воспроизводится вся структура в целом, и найти нужное слово как в момент запоминания, так и в момент воспроизведения можно только путем обращения на него внимания. Нужное слово как бы отмечается крестом, указательным знаком, который выдвигает его в центр поля внимания. Доказательство того, что все три части входят в состав мнемотехнической операции, следующее: каждая из них может существовать без двух других. Так, очень часто полное овладение первой операцией происходит при неумении образовать в данном случае структуру. Ребенок вообще прекрасно понимает, как нужно запоминать при помощи карточки, он это осуществлял много раз и с успехом. Он и в данном случае обращается прежде всего к картинке, но сам процесс создания структуры для ребенка на этот раз оказывается неосуществимым. Его комбинаторные способности, его воображение, его абстракция, мышление и другие функции отказываются служить, что мы наблюдаем очень часто, как только отношение между заданным словом и соответствующей картинкой становится чрезмерно сложным. Нередко само состояние затруднения, неумение наладить соответствующую связь являются исходной точкой для образования структуры. Именно отсутствие связи начинает служить связью. То, что совершенно нелепо, совершенно не имеет ничего общего, запоминается именно по этому признаку, изображается структура по типу абсурда. Как сказал один из испытуемых: «Я запомнил это, как гвоздь в панихиду». Мы заметили, что именно различное обращение внимания на заданное слово и неумение сдвинуться от ыего в сторону, расширить его значение или выделить в нем какую-нибудь подробность являются помехой для образования нужной вспомогательной структуры. Стоит только сдвинуть застрявшее внимание ребенка, фиксированное на заданном слове, и перевести его на близкие слова или на часть самого предмета, и нужная структура образуется. В подобных случаях мы экспериментально вызываем выпадение второго звена в мнемотехничес-ком запоминании. Часто мы наблюдаем обратное. Ребенок способен сам образовать структуры и образует их с чрезвычайной легкостью,... [стр. 380 ⇒]

Константное восприятие возникает в связи с рядом деятельностей ребенка. Возраст до 3 лет является, как показывает эксперимент, возрастом возникновения устойчивого, независимого от внешних положений, осмысленного восприятия. В связи с этим, например, и надо понимать первые детские вопросы. Самое замечательное заключается в том, что ребенок вдруг начинает спрашивать. Вдруг — это значит, что действительно наступает более или менее переломный скачок. Ребенок начинает задавать вопросы: «Что это? Кто это?» Смысловое восприятие есть обобщенное восприятие, т. е. восприятие, составляющее часть более сложной структуры, подчиняющееся всем основным структурным законам. Но наряду с тем что оно составляет часть непосредственно видимой структуры, оно одновременно составляет часть и другой, мыслимой, структуры, поэтому очень легко парализовать это смысловое восприятие или затруднить его. Приведу пример. Перед вами загадочная картинка. Надо найти тигра или льва, но вы не можете его увидеть, потому что части тела, составляющие тело тигра, являются в то же время частями других изображений на картинке. Вот почему вам трудно его увидеть. Этот закон в последнее время успешно применяется в военной маскировке. Один из немецких ученых создал целую систему маскиров978 ки, основанную на том, что в военных целях важно не только окрасить то или другое орудие в цвет местности, но и так его поставить, чтобы его части входили в другую структуру. Это лучший из приемов маскировки. Я это привожу в качестве примера того, как вещи могут быть воспринимаемы в разных структурах и в зависимости от этого представляются под разными углами зрения. Обобщенная структура есть структура, которая входит в структуру обобщения. Вы имеете смысловое восприятие, потому что вы узнаете видимую структуру (т. е. воспринимаете ее как смысловое целое). Как показывают новые исследования, первые детские вопросы, по-видимому, стоят в непосредственной связи с развитием осмысленного восприятия действительности, с развитием того, что мир становится для ребенка миром вещей, имеющих определенный смысл. Каким же образом с помощью человеческой речи вещи становятся осмысленными, как возникает осмысленное восприятие? Мне кажется, этот вопрос хорошо разрешен в современной психологии в связи с развитием значений слова. Что такое значение слова? Мы уже говорили однажды о различных решениях этого вопроса в ассоциативной психологии, в структурной психологии, в психологии персонализма. Теперь психология тоже по-разному решает этот вопрос, но два положения можно считать установленными. Первое — что значение слова развивается, что смысловая сторона речи развивается и второе — что тут нет простой ассоциативной связи, что за значением слова стоят более сложные психические процессы. Какие же? Мы можем их назвать, сказав, что всякое значение слова есть обобщение, за всяким значением слова лежит обобщение и абстракция. Почему? Еще Т. Гоббс говорил, что мы называем одним и тем же словом разные вещи, что если бы в мире было столько слов, сколько вещей, то каждая вещь имела бы свое имя. Так как вещей больше, чем слов, то ребенку волей-неволей приходится обозначать одним и тем же словом разные вещи. Иначе говоря, всякое значение слова скрывает за собой обобщение, абстракцию. Сказать это — значит заранее разрешить вопрос о развитии значения слов. Ведь заранее ясно, что обобщение у ребенка в 1,5 года и у взрослого человека не может быть одним и тем же, поэтому хотя у ребенка слово приобрело значение и он называет вещь тем же самым словом, что и мы, но он иными путями обобщает эту вещь, т. е. структура обобщения у него иная. Возникновение обобщений при овладении речью и приводит к тому, что вещи начинают видеться не только в их ситуационном отношении друг к другу, но и в обобщении, лежащем за словом. Тут, между прочим, прекрасно подтверждается правильность диалектического понимания процесса абстракции. Сам по себе процесс абстракции и обобщения не является выделением признаков и обеднением предмета, а в обобщении устанавливаются связи данного предмета с рядом других. Благодаря этому абстракция более богата, т. е. в слове заключено большее количество связей и представлений о предмете, чем в том случае, когда мы просто воспринимаем этот предмет. Исследователи говорят: из истории развития детского восприятия можно видеть, что процесс абстракции есть процесс обогащения, а не истощения признаков и свойств. Что такое осмысленное восприятие? При осмысленном восприятии я вижу в предмете нечто большее, чем содержится в непосредственном зрительном акте, и восприятие предмета является уже в известной степени абстракцией, и в восприятии содержатся следы обобщения. Я уже касался той мысли, что всякое обобщение непосредственно связано с общением, что общаться мы можем в меру того, в меру чего мы обобщаем. В современной психологии намечается довольно ясно положение, высказанное К. Марксом, когда он говорит, что для человека существует предмет как общественный предмет. Когда я говорю о том или другом предмете, то это значит, 979 что я не только вижу физические свойства предмета, но и обобщаю предмет по его общественному назначению. Наконец, самое последнее: в меру развития у ребенка интереса к окружающим людям развивается и его общение. Возникает очень интересное явление. Если вернуться к объяснению примера, который я приводил относительно способности ребенка ориентироваться в данной среде, то мы говорили следующее. Когда ребенку нужно сесть на камень, то он не может этого сделать самостоятельно, потому что не видит камня. Это связано с тем, что ребенок способен действовать только по отношению к вещам, которые он имеет перед собой. У Гегеля есть аналогичное положение, смысл которого сводится к тому, что животные в отличие от людей являются рабами зрительного поля: они могут смотреть только на то, что само бросается в глаза. Они не могут выделить какую-нибудь деталь или часть, если она в глаза не бросается. Ребенок до раннего возраста тоже является как бы рабом своего зрительного поля. Если вы в одном конце комнаты зажжете очень сильную лампу, а в другом — маленькую, так чтобы обе лампы были в поле зрения ребенка, и постараетесь обратить его внимание на маленькую лампу, то младенец никогда не будет в состоянии исполнить вашу просьбу. Ребенок раннего возраста уже может смотреть в сторону маленького света. Таким образом, ребенок раннего детства воспринимает наглядные структуры, но уже как смысловые структуры. Интересно, что только в этом возрасте у ребенка создается устойчивая картина мира, упорядоченного в предметном отношении, впервые расчлененного с помощью речи. Перед ребенком раннего возраста впервые возникает не слепая игра известных структурных полей, которая была у младенца, а структурно предметно оформленный мир, вещи... [стр. 539 ⇒]

Больной может после 2-3-го предъявления запомнить 6 слов, после 5-го предъявляет лишь 3 слова, после 6-го — опять 6-8 слов. В этих случаях нельзя говорить о снижении памяти или ее нарушении. Лабильный характер воспроизведения будет отражаться и на других психических процессах: внимании, сенсомоторной активности. Это явление по существу является не нарушением памяти в узком смысле, а показателем неустойчивости умственной работоспособности, ее истощаемости. Во многих работах особенности памяти у больных с различной патологией исследовались в динамике болезни, под влиянием фармакологических и иных лечебно-восстановительных воздействий. Очевидна ценность подобных исследований для изучения механизмов нарушения памяти и прогнозирования эффективности лечения. Нарушения мышления и интеллекта. Мышлением называется процесс отражения в сознании человека общих свойств предметов и явлений, а также связей и отношений между ними. Мышление — это процесс опосредованного и обобщенного познания действительности. Важной особенностью процесса мышления является его связь с речью. Мыслительная деятельность осуществляется с помощью ряда мыслительных операций: анализа и синтеза, сравнения, обобщения и классификации, абстракции и конкретизации. Основу процесса мышления составляют понятия, суждения и умозаключения. В строгом смысле слова разделение познавательных процессов на ощущение, восприятие, память, мышление является условным. Уже в процессе ощущения и восприятия начинается выделение и обобщение существенных признаков, необходимых для восприятия объектов, сопоставления их с другими объектами. У взрослого человека и восприятие, и память пронизаны элементами мышления. Осмысленное восприятие, смысловая память являются важными характеристиками любого процесса восприятия и памяти. Тем не менее, в отличие от других психических процессов мышление есть прежде всего процесс установления связей и отношений между предметами и явлениями окружающего мира. Для отечественной психологии существенно признание связи мышления с потребностями, мотивами, отношениями, эмоциями (Выготский, Мясищев, Леонтьев, Зейгарник и др.). Известный советский психолог С. Л. Рубинштейн отмечал, что «вопрос о мотивах... это по существу вопрос об истоках, в которых берет свое начало тот или иной мыслительный процесс». Указанное своеобразие мышления необходимо иметь в виду для лучшего понимания особенностей его нарушений при различных заболеваниях. Интеллект и мышление тесно связаны, но они не тождественны. Интеллект включает в себя приобретенные знания, опыт, способность к их дальнейшему накоплению и использованию при умственной деятельности. Мышление является активной функцией интеллекта. Мыслительные операции анализа и синтеза, суждения, умозаключения являются самостоятельными категориями, но осуществляются на основе интеллектуальных возможностей. Мышление — это интеллект в действии. Отграничение интеллекта от мышления является необходимым в патологии. Хорошо известны клинические наблюдения с временным расстройством мышления при сохранности интеллекта, и, напротив, в случае снижения интеллекта может наблюдаться относительная сохранность осуществления основных мыслительных операций. При исследовании больных неврозами (F40-F48) и психастенией (F48.8) с помощью стандартизованного набора Векслера и методики Выготского—Сахарова (Гильяшева) по выполнению вербальных заданий особенно резко различались больные истерией (F44) и психастенией. Это относится прежде всего к заданию, требующему обобщения понятий и характеризующему уровень абстракции и тип мышления («сходство»). Невербальные задания все больные неврозами, кроме больных неврастенией (F48.0), выполняли значительно хуже, чем вербальные. Относительно общую трудность для всех больных неврозами, особенно неврастенией, представляли задания «арифметическое», «повторение цифр» и особенно «шифровка», требующие высокой концентрации внимания, собранности, а «шифровка» — и значительной моторной активности. Трудным было также задание «расположение картинок», социальное и личностно-значимое содержание которого могло задевать переживания и конфликтные отношения больных, о чем свидетельствовал явно «проективный» характер многих ответов, полученных по этому заданию. Качественный и количественный анализ результатов по всей методике Векслера, отношение больных к обследованию и поведение во время него позволили установить ряд интеллектуальноличностных особенностей больных. При этом наибольший интерес для анализа представляли особенно резко различающиеся группы истерии, неврастении и психастении. Для больных психастенией характерен абстрактно-логический подход, продуктивный при выполнении многих вербальных и малопродуктивный при выполнении невербальных (особенно... [стр. 248 ⇒]

С. Каплан рассматривает когнитивные карты с точки зрения взаимодействия четырех основных психических способностей, необходимых для выживания и адаптации индивида: 1) опознания объекта или ситуации; 2) предвосхищения будущих событий; 3) абстракции и обобщения; 4) выработки новых реакций или решения задач. Опознание объекта подразумевает наличие модели или эталона, складывающихся в результате повторяющегося опыта взаимодействия с объектом. Такая модель формируется в результате ассоциации его ключевых признаков и сигнализирует о присутствии объекта в среде. Как отмечает автор, одно лишь опознание мало говорит человеку о том, что надо предпринять. Ему необходимо оценить, что случится дальше, т. е. уметь предсказывать. По мнению автора, определенное представление должно быть ассоциировано с представлениями событий, которые скорее всего возникнут после него. Поэтому последовательность кодируется как серии путей, связывающих представления. Экономичность такой организации достигается за счет частичного перекрытия представлений. (В этом отличие от классического ассоцианизма, когда для каждого нового события требуется новая ассоциативная цепочка, и от концепции древоподобных структур Ханта, более экономичной, но требующей образования нового дерева исходов в случае появления новой проблемы.) Все последовательности, относящиеся к соответствующей репрезентации, «проходят» через это представление. Такое перекрытие образует сетчатую систему. Но поскольку узлы ее есть представления, сами являющиеся сетями более низкого порядка (как состоящие из связей между ключевыми элементами объектов), то обсуждаемая система есть сеть более высокого порядка. По определению С. Каплана, такая концентрация различных пространственных представлений в упрощенную структуру, состоящую из узлов и путей, называется когнитивной картой. Другими словами, когнитивная карта —это система представлений, кодирующих места и отношения последовательности между ними. Необходимость абстракции и обобщения связана с тем, что полезной может быть лишь модель окружения, которую можно применять во многих обстоятельствах, а не только в том конкретном случае, когда она потребовалась. По мнению автора, механизм сокращения подробностей и абстрагирования состоит в изменении масштаба, подобно рассмотрению чего-либо с более значительного расстояния. Чем более удалено понятие от сенсорного источника, тем более обобщенным оно является. Например, понятие «перекресток» ближе к сенсорному опыту, чем понятие «город». Автор считает, что обобщенное пространственное представление основано на интеграции нескольких уровней или слоев мозговых структур. Первый слой получает информацию от анализаторов, соответствующая ему модель окружения наиболее тесно связана с сенсорным опытом. Следующий слой содержит уже модель модели и т. д. Для того чтобы по-новому действовать, необходимо (в отсутствии прошлого опыта) найти путь опосредованно, при помощи достижения промежуточных целей. На этой проблеме мы остановимся позднее. Как видим, концепция С. Каплана объединяет в себе оба обсуждавшихся ранее подхода к объяснению природы когнитивных карт. С одной стороны, он предполагает соответствие между познанными характеристи... [стр. 175 ⇒]

Познер и Кил (Posner & Keele, 1968), например, считают, что прототип можно представить математически как точку в гипотетическом многомерном пространстве, в которой пересекаются средние расстояния от всех признаков. В экспериментах Познера и Рида можно видеть, как у испытуемых формируется прототип, являющийся абстракцией некоторой фигуры. Таким образом, прототип — это абстракция, хранящаяся в памяти и отражающая центральную тенденцию некоторой категории. Вторая модель, называемая моделью частоты признаков, предполагает, что прототип отражает моду или наиболее часто встречающееся сочетание признаков. Эксперименты Франкса и Брансфорда, Ноймана (Neumann, 1977) и Солсо и МакКарти подтверждают эту модель. В ней прототип — это синоним «лучшего экземпляра» из некоторого набора паттернов. Прототип — это паттерн, включающий наиболее часто встречающиеся признаки, свойственные некоторому набору экземпляров. Хотя прототип нередко уникален, поскольку состоит из уникальной комбинации признаков (вспомните уникальные геометрические фигуры в эксперименте Франкса и Мак-Карти или уникальные лица в эксперименте Солсо и Маккарти), сами по себе признаки уже воспринимались ранее. Такие признаки — например, геометрические элементы или части лица —есть строительные блоки прототипа. Каждый раз, когда человек смотрит на паттерн, он регистрирует и признаки паттерна, и взаимосвязь между ними. Однако, согласно модели частоты признаков, при освоении прототипа, включающего многие ранее встречавшиеся признаки, у человека возникает уверенность, что он уже видел раньше это изображение, так как его признаки сохранились в памяти. Поскольку взаимосвязь между признаками встречалась реже, чем сами признаки — в большинстве экспериментов экземпляры показывались только один раз, — информация о соотношении признаков хуже сохранилась в памяти, чем информация о самих признаках. [стр. 162 ⇒]

Под эмпирическим обобщением понимается умение клас-нфццировать предметы по существенным признакам, или подводить п0д общее понятие. Под теоретическим обобщением понимается обобщение на основе содержательной абстракции, когда ориентиром служит не конкретный отличительный признак, а факт наличия или отсутствия отличительного признака независимо от формы его проявления (подробно о видах обобщения см.: Давыдов В. В., 1972). Методика имеет клинический характер и не предполагает получение нормативных показателей. В программе но исследованию психологической готовности к школе методика применяется для детей 6-7 лет, а в случае специального использования ее для определения у ребенка обучаемости и особенностей развития процесса обобщения возрастной диапазон может быть расширен от 5,5 до 10 лет. В качестве экспериментального задания используется обучение испытуемого цифровому кодированию цветных картинок (лошадка, девочка, аист) по наличию или отсутствию у них одного признака — сапо-жск на ногах. Есть сапожки— картинка обозначается «1» (единицей), нет сапожек — «0» (нулем)1. Цветные картинки предлагаются испытуемому в виде таблицы, содержащей: ♦ правило кодирования; ♦ этап закрепления правила; ♦ так называемые «загадки», которые испытуемый должен разгадать путем кодирования. Помимо таблицы цветных картинок в эксперименте используется белый лист бумаги с изображением геометрических фигур, представляющих собой еще две загадки. Если ребенок совершает ошибки на этапе закрепления правила, то экспериментатор опять просит его повторить правило обозначения фигурок и указывает на образец (первые две строки таблицы). Каждый свой ответ испытуемый должен объяснить, почему именно так он ответил. Закрепляющий этап показывает, насколько быстро и легко ребенок усваивает новое правило и начинает применять его, т. е. определяется скорость обучаемости ребенка. На этом этапе экспериментатор Принцип кодирования картинок цифрами «1» и «0» по признаку наличия Или отсутствия сапожек на ногах фигурок взят из игры А. Лельевра «Забав-Ная кибернетика» (Веселые картинки, 1986. — № 7). [стр. 255 ⇒]

Надо отметить, что эта схема в свое время сыграла большую роль в повороте психологии от умозрительной «науки о душе» к эмпирической психологии сознания, потому что душа исходно была тем самым таинственным «опосредствующим звеном», которое невозможно было познать научными средствами (ведь на те или иные раздражители душа отвечала «как хотела»). Поэтому введение постулата непосредственности было важнейшим шагом к победе в психологии принципа детерминизма, хотя его форма, воплощенная в схеме «стимул — реакция», была еще механистической, т.е. для психологии примитивной. Именно примитивность такого механистического детерминизма заставила многих исследователей осознать принципиальную недостаточность постулата непосредственности. Как подчеркивал А. Н.Леонтьев, «неудовлетворительность этой схемы заключается в том, что она исключает из поля зрения исследования тот содержательный процесс, в котором осуществляются реальные связи субъекта с предметным миром, его предметную деятельность... (нем. Tatigkeit — в отличие от Aktivitat). Такая абстракция от деятельности субъекта оправдана лишь в узких границах лабораторного эксперимента, имеющего своей целью выявить элементарные психофизиологические механизмы. Достаточно, однако, выйти за эти узкие границы, как тотчас обнаруживается ее несостоятельность» [62, 75— 76]. Несостоятельность абстракции, лежащей в основе постулата непосредственности, обнаруживается в многочисленных примерах из житейской психологии, которые невозможно объяснить, исходя из этой схемы. Один из известных отечественных писателей — Владимир Тендряков (друживший с А. Н.Леонтьевым и оставивший интересные воспоминания о нем) вспоминал, что, когда он учился в художественном училище и на занятиях требовалось написать натюрморт или портрет натурщицы, у каждого из сидящих в зале будущих художников был «свой» натюрморт или свой портрет: каждый видел представленный объект по-своему, вступая с ним в своеобразный диалог. Осознание принципиальной недостаточности постулата непосредственности даже вызвало в конце XIX — начале XX в. обратное движение «назад к душе» (представителями этого движения были в Германии Лейпцигская психологическая школа, в России — Л. М.Лопатин, С.Л.Франк и другие). Отмечались и другие попытки найти опосредствующие звенья между стимулом и реакциями (как субъективными, так и объективными). По этой линии, например, пошло развитие бихевиоризма в направлении необихевиоризма, в котором вводилось понятие промежуточных переменных (когнитивные карты, потребности и т.д.). В психоана... [стр. 173 ⇒]

3-й опыт: черный — отрицательный, синий — положительный. Ребенок открывает синие, оставляет черные. На предложение экспериментатора: «Хочешь еще попробовать черный?» — отвечает: «Там ничего нету». Итак, мы можем констатировать: опыт с первичной абстракцией протекает, как и у Элиасберга, совершенно нормально и гладко. Работаем с ребенком 3 лет. Оранжевый — отрицательный, голубой — положительный. Ребенок открывает сразу оранжевую, платит штраф, затем открывает голубую, вскрывает все голубые, говорит: «В красненьких ничего нету». Далее мы начинаем отвлекать внимание ребенка разговором, и ребенок переходит к открыванию подряд всех чашек, и красных, и белых. Абстракции нужного признака, усмотрения нужного отношения у ребенка нет. Ребенок и сам отвлекается, раскладывая карты, и от правильного решения задачи переходит к открыванию всех чашек. При дальнейшем отвлечении внимания ребенок поступает так же: открывает все чашки, проигрывает все орехи, плачет. Внимание его сильно отвлечено, и в 4-м опыте он опять открывает подряд, с небольшими изменениями, всю группу. В его высказываниях вместо обобщения: «В красненьких нет», как было раньше, только констатация: «Тут нету; есть, я выиграл» и т. д. Итак, мы могли установить: у обоих детей в разной, правда, степени имеет место естественный процесс первичной абстракции, у младшего ребенка он резко нарушается отвлечением внимания, так что ребенок перестает обращать внимание на цвет и переходит к открыванию всех чашек подряд. Создается чрезвычайно интересная ситуация. Основное внимание ребенка, направленное на игру, почти не ослабевает, он ищет орехи с таким же вниманием, выигрывает и проигрывает с такими же эмоциями, но только цвет больше не имеет никакого значения в его реакции, несмотря на то что ребенок видел, как делает другой, сам делал правильно и давал даже сносное определение того, как надо выигрывать. Таким образом, небольшое отвлечение внимания, главным образом отклонение его от цветных крышек, приводит к совершенно новой форме поведения ребенка. Очевидно, мы поступаем здесь противоположным образом тому, как мы поступали в прошлом опыте: если мы там обращали внимание ребенка на нужный момент, то здесь мы отвлекаем внимание ребенка от нужной абстракции. Если мы там катализировали недостаточно сильный процесс, то здесь происходит как бы отрицательная катализация. Если там мы могли экспериментально показать, как наша маленькая добавочная гирька приводила к высвобождению всего интеллектуального процесса, то здесь мы могли так же экспериментально показать, как отвлечением внимания сразу переводят операцию на низший уровень. Мы уже говорили, что в указании мы видим первичную 442... [стр. 125 ⇒]

На перекрестках абстракции В создании абстракций, которые способен выдавать мозг человека, трудно переоценить роль нижней теменной доли (НТД). Она находится в окружении других долей: затылочной, отвечающей за зрение, теменной (функция осязания) и височными участками, которые заведуют слухом. Такое перекрестное положение очень удобно для того, чтобы получать информацию от этих сенсорных каналов (модальностей). Кроме того, само строение НТД человека заметно отличается от аналогичных органов у животных. Даже у приматов, опережающих всех остальных по размерам этого участка, НТД все же меньше, чем у людей. Только в человеческом мозге она разделяется на две другие дольки: в нижней ее части находится угловая извилина, в верхней – надкраевая извилина. Суть самой абстракции состоит в способности накладывать одно «измерение» на другое, представить нечто, что находится вне модальностей. К примеру, испытуемым показывают две картинки (с зазубренными и плавными очертаниями) и дают прослушать два разных слова, одно из которых звучит мягко, другое – резко. Затем просят обозначить, каким картинкам соответствуют эти звуки. Эксперимент получил название «буба-кики» – по применявшимся в нем словам. Независимо от того, какой язык был для испытуемого родным, подавляющее их число ответили одинаково: буба – плавные очертания, кики – резкие, что и говорит об объединении слухового и зрительного «измерений» в создании межмодальной абстракции. И, конечно же, это не могло обойтись без участия зеркальных нейронов, о которых мы уже упоминали в книге. Не зря огромное их скопление наблюдается в районе НТД. У пациентов с поврежденной надкраевой извилиной, входящей в состав НТД, наблюдается расстройство, называемое идеомоторной апраксией. У них теряется способность представлять себе образ требуемого действия, хотя они знают, в чем оно функционально состоит. Например, на просьбу причесаться, они машут рукой вокруг головы и т. п. ИНТЕРЕСНО: ПРЫЖОК С ВЕТКИ НА… МЕТАФОРУ НТД (нижнетеменная доля) за многое в ответе. Эволюционно она развилась в процессе прыганья наших предков с дерева на дерево – для этого требовалось отработать процесс межмодальной абстракции между осязанием (хватание ветки) и зрением. Исследователи полагают, что аналогично реализуются и абстракции, приводящие к высказыванию метафор («острое слово», «горячие новости» и т. п.). Подтверждают особую роль НТД в этих процессах и случаи с поражением угловой извилины. Пациенты с таким недугом не понимают не только литературные метафоры, но и общеизвестные пословицы. [стр. 61 ⇒]

Текст взят с психологического сайта http://www.myword.ru в Майами. Она воспитывалась в атмосфере, пропитанной христианской наукой и моралью. Каждый воспринимаемый ею сигнал немедленно искажался и использовался для ее призрачной системы. Если мы назовем «разум» фантазией и применим теорию осознания, мы останемся на твердой почве реальности. Термин фантазия имеет ключевое положение в моей гештальт–философии. Он также важен для нашего социального существования, как формирование гештальта для нашего биологического существования. Достаточно часто противопоставляют фантазию и реальность, имея в виду, что любая фантазия и воображение находятся «далеко за пределами» предмета, а рациональность называют миниатюрным отражением здравого смысла. Я использую фантазию и воображение как синонимы, хотя воображение имеет кое–какие дополнительные значения. Я собираюсь отдохнуть. Итак, я планирую. Это планирование является рациональной фантазией. Я должен использовать подпорки из ВЗ, такие, как: карты, советы агентства путешествий и т. д. Но прежде всего я фантазирую в форме предвидения, потребностей, воспоминаний. Потом я сокращаю или расширяю свою фантазию, пока в фантазии или вместе с агентом по путешествиям я не прихожу к решению, которое соответствует моим потребностям, времени, цели. Я упоминал выше, что все теории и гипотезы являются фантазиями, которые становятся ценностью, как только начинают соответствовать наблюдаемым фактам. Другими словами, рациональная фантазия является тем, что обозначается выражением: «Он в здравом уме». Читатель: «Хорошо, Фритц, я могу последовать за тобой в этих рассуждениях. Но как насчет воспоминаний? Ты, по–видимому, имеешь их в виду. Если ты смешиваешь фантазию и воспоминание, ты ошибаешься или лжешь». Точно. Мы говорим о действительных воспоминаниях, которые уже оставили сомнения об общей применимости. Этот тезис говорит о том, что каждое воспоминание является абстракцией какого–то события. Это не событие, как таковое, если вы читаете газету, то сама газета остается в ВЗ. Вы не поглощаете, не перевариваете осязаемую газету, как таковую. Более того, вы выбираете то, что вам интересно, новости сообщаются с пристрастием определенных политических взглядов, большинство из них отбирается репортером с определенной способностью к наблюдениям. Читатель: «Я согласен, но если я испытал нечто, то могу это ясно вспомнить». Как много вы припомните? Насколько вы будете пристрастны? Как точно вы припомните тон голоса, интонации? Проглотите инцидент, или воспроизведете и возвратитесь в прежнее состояние к тому событию в настоящем, которое само является невозможным, поскольку событие – в прошлом, в то время, как возвращение – в настоящем? Это возвращение дает нам много больше, и при много меньшей пристрастности – факты, а не замороженные воспоминания, которые, в действительности, изменены сегодняшним состоянием любви и ненависти. Многие исследователи существуют за счет пристрастности и селективности памяти, скажем, наблюдатели случайностей. Мне хотелось бы, чтобы вы видели картину и могли бы знать, как по– разному каждая личность интерпретирует одни и те же события, в соответствии с потребностями ее системы самоуважения. Другими словами, даже самое достоверное наблюдение является абстракцией. Я уже понимаю, что мне следовало написать много больше страниц, чтобы пояснить ключевую позицию фантазии. В психопатологии наиболее важными фантазиями являются те, в которых пациент не может осознать их иррациональность. Наиболее крайним случаем был бы параноидный шизофреник, который представлял бы и действительно верил, что врач вышел, чтобы убить его. Чтобы воспрепятствовать этому, он выходит в ВЗ. А именно: он действительно стреляет в доктора. Многие из нас имея катастрофические (криминальные) фантазии, не стремятся контролировать их рационально, заболевают фобическими расстройствами и не желают разумно рисковать. Многие из нас, имея катастрофические (криминальные) фантазии, не стремятся контролировать их рационально, становятся безрассудными и не желают быть разумно осторожными. Некоторые из нас имеют баланс катастрофических и анастрофических фантазий,– здесь мы имеем перспективное и рациональное дерзание. 62... [стр. 62 ⇒]

Мы реагируем на варьирующийся уровень детализации, как, например, цвет, форма и яркость для визуальной; вес, температура и форма для кинестетической; тон, громкость, тембр для аудиальной репрезентации. Наши органы чувств организуют эти различные субмодальности в объекты, синтезированные так, как если бы они были единым целым. Эти формирования объектов являются репрезентациями, каждая из которых имеет свои собственные характеристики на уровне восприятия и предположения. На уровне предположения в визуальной репрезентативной системе, например, человек, подверженный стрессу, может продемонстрировать огромное количество энергии и силы. Негативный аспект такой силы часто называется обвинением. Позитивный аспект обычно называют действенным или ассертивным. Второй важнейший уровень семантического дифференциала — вербальный. Это подразумевает процесс присваивания ярлыков и описывания объектов и формирование связующих звеньев между вербальным и невербальным. Чем выше движется процесс абстрагирования по семантическому дифференциалу, тем шире групповые понятия, обобщения и предположения, тем меньше деталей будет в вербализациях. Опуская детали, мы теряем сенсорную обоснованность, создавая таким образом абстракцию опыта. Женщина в нашем примере может описывать свою ревность как холодное, необычайно тяжелое ощущение в центре живота. Это будет вербальное описание переживания с ярлыком «ревность». У нее может возникнуть реакция на переживание, когда она может сказать, что ощущение ревности плохое. Она может действовать по-разному. Она может решить оставить своего мужа, застрелить его или ее либо ничего не говорить обо всем этом. Направление действий, которое она выберет, будет определяться ее системой убеждений. Если бы она была знакома с процессом моделирования и осознавала тот факт, что она по-прежнему строит предположение на основе очень небольшого количества данных, она бы признала, что первым делом стоило бы подтвердить или опровергнуть ее пресуппозиции и предположения, собрав больше фактов. Пока она считает, что ее абстракции высшего порядка равнозначны невербальным ощущениям и что они существуют на основе очень немногих фрагментов информации, она будет нарушать принцип «карта/территория». [стр. 175 ⇒]

Тем не менее вы не можете подняться на высокий уровень абстракции и применить ее напрямую к каждому отдельному событию, не собрав большого количества информации об этом конкретном событии. Как правило, областью такого неправильного использования уровней абстракции становится сфера статистически обоснованных исследований. Статистика по самой своей природе является инструментом построения предположений, от класса событий до классов событий. К сожалению, довольно часто случается, что человек, прочитавший статью об исследованиях, пытается применить результаты этих исследований к конкретному человеку. Это крупнейшее нарушение принципа «карта/территория». У одного из авторов была возможность консультировать команду юристов на судебном процессе об убийстве. Юристы участвовали в процессе выбора присяжных заседателей. Они использовали отчет об исследовании, выполненном с помощью интервью, взятых у жителей данной местности. Интервью представляло собой социологический опрос, включающий в себя сведения о религии, телевизионных шоу, которые смотрели люди, о книгах, которые они читали, об их доходах и т. д. Я был там, чтобы наблюдать за процессом и давать рекомендации. Понаблюдав за процессом, я высказал мнение, что метод опроса может сказать нам о классах людей и как они могут проголосовать на этом суде, но было бы в корне неправильно использовать эту информацию для заключения о том, что можно выбирать членов жюри присяжных заседателей лишь на основе этих данных и что можно точно предсказать, как каждый из них проголосует на суде. Кроме того, информация была такого широкого спектра, что опрос мог занять много времени и, вероятно, не принес бы результатов, которые были бы намного лучше, чем при случайном выборе кандидатов. После согласованных усилий по применению этого экспериментального метода юристы обнаружили, что он не помогает им, и обратились к более традиционным методам профессиональной оценки. Абстракции высшего порядка — это «вымышленные» объекты, обобщения, которые не относятся ни к какой конкретной существующей вещи. Они — результат сравнения членов данного класса, установление моделей, не существующих ни в каком конкретном событии. Модели являются не «правдивыми», а только полезными. [стр. 176 ⇒]

Например, в ходе рабочих контактов со своим руководителем и в зависимости от его требований, одобрения или критики, поначалу я могу чувствовать страх, затем облегчение, потом благодарность и, наконец, обиду и негодование. Каждое из этих чувств законно в контексте нашего общения. Но если я зациклен на страхе, а руководитель в это время говорит о том, что он одобряет мою работу, то наше общение, конечно же, вряд ли будет успешным. Лучшей моделью, передающей непрерывную череду изменений наших собственных чувств и чувств окружающих, является калейдоскоп. Картинка все время меняется и похожа на бесконечность. Изменения в наших чувствах или в чувствах окружающих нас людей приводят к изменению характера всех наших взаимодействий. Мы полагаем, что вещи остаются такими же только потому, что так удобно и кажется безопасным. Все живые существа меняются циклично. Утомленный жизнью и миром может сказать: «Я уже видел все это раньше, все меняется, но все остается прежним». Но в действительности он не видел всего, потому что почувствовать можно только то,, что происходит сейчас. Конечно, можно заметить некие сходства между разными моментами, но полностью осознавая текущий момент, вы можете обнаружить, что ситуация всегда уникальна. Дерево никогда не будет тем же, что прошлым летом и даже что минуту назад. Поскольку мы существуем и меняемся день ото дня, описание или восприятие себя самого верно лишь на тот момент, когда оно сделано. Но описывая словами происходящее, мы склонны надолго его фиксировать,- так фотограф фиксирует сцену или человека навсегда.: Язык — это основа нашего мышления, поэтому мы полагаем, что абстракция — это то же самое, что и объект, который она представляет. Но как только момент формирования образа проходит, субъект меняется. Река, на которую мы смотрим, никогда не вернется, новая река постоянно течет от истока к океану. Абстракции (например, «река») полезны, поскольку мы не могли бы без них описать мир; но мы должны осознавать их пределы. 116... [стр. 108 ⇒]

«Рисуем символами и абстракциями». Это продолжение работы с определенным чувством. Варианты инструкций: 1. «Используя любой стиль изображения и любые художественные средства, создайте образ вины (горя, утраты, любви, счастья и др.)». 2. «Используйте краски, линии, формы, чтобы создать образы, которые выразят ваше понимание чувства вины (горя, счастья и др.)». 3. «Расскажите о своем чувстве вины (злости, ревности и др.) языком символов». 4. «С помощью символов и абстракций нарисуйте, что вы испытываете, когда чувствуете себя виноватой (покинутой, любимой и т. д.). Затем нарисуйте картину, отражающую ваше состояние, когда вы счастливы (огорчены, обижены)». Далее предлагается проанализировать полученный опыт. Распространенная в арт-терапии процедура «Что ты видишь?» – обдумывание и обсуждение ответа на вопрос «Что ты видишь на своем рисунке?» – помогает выяснить ассоциации и представления автора рисунка. Интересно обсудить авторскую аргументацию насчет цвета, формы, композиции в изображении того или иного чувства. Какие признаки свидетельствуют о том, что это образ радости или, напротив, печали? Какой сюжет картины соответствует вашему пониманию радости (печали, чувства вины, обиды)? Какой эпизод вы представляете себе, когда рисуете чувство счастья (горя, ненависти)? Подобные тематические задания располагают к высокой степени открытости в группе. Поэтому ведущий должен бережно относиться к индивидуальности каждого участника занятия и проявлять заботу о его психологическом состоянии. Техника 2. «Рисуем круги» Это занятие подходит для начала и завершения курса арт-терапевтической работы. Оно способствует развитию спонтанности, рефлексии; позволяет прояснить личностные особенности, ценности, притязания, характер проблем каждого участника, его положение в группе; выявляет межличностные и групповые взаимоотношения, их динамику, способствует формированию групповой сплоченности. Арт-терапевтическое пространство организуется следующим образом: два больших стола (можно составить ученические парты), вокруг которых расставлены стулья, и стол психолога. Материалы: листы бумаги формата А4; два рулона – по одному на каждый стол – обоев или плотной оберточной бумаги длиной около двух метров каждый, без соединительных швов; достаточное количество разнообразных изобразительных материалов: карандаши, фломастеры, краски, восковые мелки, масляная пастель, гуашь, кисти, баночки с водой, ластик, скотч. (Каждый участник сам выбирает изобразительные средства.) Настройка – упражнение «Рисунок по кругу». Каждая группа получает по одному листу бумаги (А4); первый участник рисует на листе незатейливую картинку или просто цветные пятна и передает эстафету следующему участнику, который продолжает рисунок. В итоге каждый рисунок возвращается к первому автору. После выполнения упражнения обсуждается первоначальный замысел, участники рассказывают о своих чувствах. Коллективные рисунки можно прикрепить к стене: создается своеобразная выставка, которая какое-то время будет напоминать группе о коллективной работе в «чужом пространстве». Это упражнение может выявить сильные противоречия в группе, вызвать агрессивные чувства, обиду. Поэтому арт-терапевт должен предупредить участников о бережном отношении к работам друг друга. Индивидуальная работа. Инструкции ведущего: «Займите место за одним из столов. При желании вы можете пересесть на другое место, свободно передвигаться вокруг стола и рисовать на любой части бумаги. Нарисуйте на большом полотне кружок такого размера и цвета, какой вам хочется. [стр. 437 ⇒]

Желания: как заказывал - так и получи. Итак, поехали. Обойдёмся без цитат из книжек. Показываю на примере “недостижимого” желания. Про достижимые не будем говорить - с ними всё ясно. Как мы обычно желаем: Живёт парень Вася, работает программистом и возжелал он джип - Toyota Land Cruiser. Вася хорошо зарабатывает, но эта машина для него слишком дорога. Желание кажется нереальным. Как это произошло? Васе приглянулся джип на картинке или на улице. В голове у Васи крутятся картинки и мини-фильмы с джипом. Вот он, чёрный красавец, вот его кожанный салон и мощнейший турбо-дизель мотор. Ах, как влажно смотрят девчёнки на обладателя большого чёрного джипа... Что технически произошло? У Васи в голове появилась картинка джипа. Спереди, сзади, внутри, на стоянке - во всех позах, насколько Васина фантазия работает. Вася стал гонять картинки в голове, после этого пошла рационализация Вася узнал об этом джипе много хорошего и сам себе объяснил что это отличная тачка. Как разумный человек, Вася думает что знает чего хочет. Что происходит дальше? Индивидуально, в зависимости от воли богов, Васиной фантазии и массы других факторов Васино желание ​как-то и когда-то исполняется. Минимум - Вася находит игрушечный джип. Или чаще видит его на улицах. Или сосед покупает эту машину. Вася это не принимает за исполнение своего желания - он же ​нормальный,адекватный ​человек и мыслит линейно. Цирк начинается, если Вася действительно получает свой джип. Покупает, получает в дар, отдают ему за долги или в приданное к невесте - обычно это происходит самым неожиданным способом и уже после того, как Вася забыл и забил на своё желание пару лет назад ввиду его недостижимости (мнимой). Итак, Вася получил всамделишный джип как на картинке в его голове. Или похожий, если картинка в голове была размытой абстракцией. Здесь два варианта: либо Вася с удивлением признаёт исполнение своего желания, либо произошедшее “не доходит” до Васи и связи он не видит. И теперь, если Вася не очень везуч, на арену цирка жизни выходят побочные эффекты желания. Да, желанный автомобиль соответствует картинке, но как-то дорог в обслуживании, ломается, чешется-колется и не подходит Васиному образу жизни. [стр. 4 ⇒]

Затем они тщательно прорабатывают сценарии, раскладывая их по кадрам, как делают телевизионщики и кинематографисты [42]. При этом они устанавливают, какие объекты участвуют в сценарии, каковы обязанности каждого объекта и как они взаимодействуют в терминах операций. Тем самым группа разработчиков вынуждена четко распределить области влияния абстракций. Далее набор сценариев расширяется, чтобы учесть исключительные ситуации и вторичное поведение (Гольд-стейн и Алджер называют это периферийными аспектами [43]). В результате появляются новые или уточняются существующие абстракции. Позже, в главе 6, мы покажем, как сценарии используются для тестирования. CRC-карточки. CRC обозначает Class-Responsibilities-Collaborators (Класс/Ответственности/Участники). Это простой и замечательно эффективный способ анализа сценариев. Карты CRC впервые предложили Бек и Каннингхэм для обучения объектно-ориентированному программированию, но такие карточки оказались отличным инструментом для мозговых атак и общения разработчиков между собой. Собственно, это обычные библиографические карточки 3х5 дюйма (если позволяет бюджет вашего проекта, купите 5х7; очень хорошо, если карточки будут линованными, а разноцветные - просто мечта). На карточках вы пишите (обязательно карандашом) сверху - название класса, снизу в левой половине - за что он отвечает, а в правой половине - с кем он сотрудничает. Проходя по сценарию, заводите по карточке на каждый обнаруженный класс и дописывайте в нее новые пункты. При этом каждый раз обдумывайте, что из этого получается, и "выделяйте излишек ответственности" в новый класс или, что случается чаще всего, перенесите ответственности с одного большого класса на несколько более детальных классов, или, возможно, передайте часть обязанностей другому классу. Карточки можно раскладывать так, чтобы представить формы сотрудничества объектов. С точки зрения динамики сценария, их расположение может показать поток сообщений между объектами, с точки зрения статики они представляют иерархии классов. Неформальное описание. Радикальная альтернатива классическому анализу была предложена в чрезвычайно простом методе Аббота. Согласно этому методу надо описать задачу или ее часть на простом английском языке, а потом подчеркнуть существительные и глаголы [45]. Существительные кандидаты на роль классов, а глаголы могут стать именами операций. Метод можно автоматизировать, и такая система была построена в Токийском технологическом институте и в Fujitsu [46]. Подход Аббота полезен, так как он прост и заставляет разработчика заниматься словарем предметной области. Однако он весьма приблизителен и непригоден для сколько-нибудь сложных проблем. Человеческий язык ужасно неточное средство выражения, потому список объектов и операций зависит от умения разработчика записывать свои мысли. Тем более, что для многих существительных можно найти соответствующую глагольную форму и наоборот. Структурный анализ. Вторая альтернатива классической технике объектно-ориентированного анализа использует структурный анализ как основу для объектно-ориентированного проектирования. Такой подход привлекателен потому, что много аналитиков применяют этот подход и имеется большое число программных CASE-средств, поддерживающих автоматизацию этих методов. Нам лично не нравится использовать структурный анализ как основу для объектно-ориентированного... [стр. 128 ⇒]

Символ – знак, но знак с кодом, с ключом, своей иероглификой, которую необходимо разгадать, идя по лабиринту. Поэтому именно символ более объемен и тяготеет к более всеобщему культурному контексту, нежели понятие. Метафизический смысл в символе вскрывал также и К.Г. Юнг, выстраивающий архетипические мифологические бессознательные структуры. Итак, именно символ задает личности ее окончательную, законченную семиотику, завершает ее круг. Причем, символ – единственный из тезауруса личности, который может быть представителем всех остальных его частей. Образ, имя, вещь, понятие могут быть символичны. Через них символ опредмечивается в культуре. Феномен – это стержень, автор, носитель сценария личности. Символ – это ключ в его руках. У него может быть несколько таких ключей. Но феномен у него один. И символ завершает все смысловые контексты пространства личности. Он задает личности окончательный смысл. Например, когда мы находим знак-символ в поведении человека, то все остальные его действия разворачиваются для нас через него. Например, известная поэтическая символика у А.С. Пушкина относительно его героев: наполеоновская поза Германа, «каменный гость», три карты, темы «медного всадника», «черного человека». Какой символ будет положен в основание, так и будет пониматься жизненный сценарий героя (см. о поэтической, скульптурной символике А.С. Пушкина у Р. Якобсона, а также в нашей работе [56; 88]). Таким образом, символ, обретающий сюжет, становится цельным сценарием личности. Он организует память и оформляет опыт. Итак, мы в целом завершили описание тезауруса личности. Этот словарь-тезаурус можно представить как некий калейдоскоп, в котором культурные формы меняются при повороте калейдоскопа по кругу. Проследим за этими поворотами еще раз. От феномена – к имени. Имя как знак сущности, отпечаток ее, скрипт личности в его свернутом виде. Не в абстракции, а сразу и явно и цельно. Самая близкая связь с феноменом – у имени. Имя – плоть феномена, его тело. Поворот калейдоскопа: от имени – к эйдосу. Последний выступает картинкой феномена, явной и видимой, но уже удаленной от феномена, замещающей его и не тождественной ему. В этой картинке угадывается целая личность. И ею, картинкой, можно управлять в воображении,... [стр. 408 ⇒]

Соответственно, могут быть развернуты микросоциологическая, мезосоциологическая и макросоциологическая парадигмы. С помощ ью каждой парадигмы объясняются если не все, то значительная часть исторических изменений артефактов. С предсказательной силой дела обстоят, как известно, гораздо хуже. При принятии строгих критериев научного объяснения (см., например, работу Гемпеля [Гемпель, 2000]) многие из объяснений, особенно культурологические и психологические, оказываются не настоящими объяснениями, а лишь интерпретациями, поскольку лишены законов всеобще-условной формы. Несмотря на все это, смело можно утверждать, что в каждой из представленных парадигм имеются эмпирически подкрепленные теоретические положения, а это дает возможность придать статус сущностей денотатам соответствующих ключевых понятий. С ходу отвергаем соблазнительную концепцию несоизмеримости теорий и парадигм. С одной стороны, она формирует и закрепляет тупик мышления, с другой стороны, известно, что при достаточно длительной коммуникации, направленной на взаимЬпонимание между представителями разных парадигм (теорий, направлений, языков, культурных кодов и проч.) несоизмеримость в основном преодолевается, а более общие взгляды воплощаются в последовательностях исторически растущих абстракции и рефлексии [Коллинз, 2002, гл. 15]. Новый абстрактный взгляд на материальные артефакты, объединяющий сущ ности из, казалось бы, несовместимых парадигм, должен быть выстроен как некая онтология — идеальный артефакт, также отвечающий определенным человеческим потребностям и основанный на неких образцах. Какие же образцы для онтологии являются наиболее релевантными и каким образом её строить? Лучшим наглядным аналогом онтологии, объединяющей разны е парадигмы, представляется атлас географических карт (тоже материальный артефакт, между прочим), включающий не только физические и политические карты, но также карты геологические, карты фауны и флоры, экономические, 97... [стр. 48 ⇒]

Методы, которым требуются аргументы (вроде функции перемещения карты или метода, проверяющего попадание точки внутрь области, ограниченной полем карты), записываются в стиле языка Smalltalk с ключевыми словами, разделяющими список аргументов. Однако в отличие от языка Smalltalk каждый аргумент должен сопровождаться описанием типа данных, причем при отсутствии такого описания подразумевается тип id. Указание типа дается такой же синтаксической конструкцией, какая используется для описания типа данных результата функции. Файл реализации (листинг 3.5) начинается с импорта интерфейсного файла для нашей абстракции игральной карты. Код языка Objective-C может свободно смешиваться с кодом обычного C. Например, в листинге 3.5 две строчки, определяющие символьные константы для длины и ширины игральной карты, используют синтаксис C. Директива implementation определяет фактический код для методов, связанных с классом. Как имя родительского класса, так и определения переменных экземпляра в области implementation иногда опускают — они могут быть взяты из описания интерфейса. Листинг 3.5. Файл реализации класса Card на языке Objective-C /* файл реализации для класса Card язык программирования: Objective-C автор: Тимоти Бадд, 1995 */ # import "card.h" # define cardWidth 68 # define cardHeight 75 @ implementation Card - (int) color { return suit % 2; } - (int) rank { return rank; } - (void) suit: (int) s rank: (int) c { suit = s; rank = c; faceup = 0; } // ... кое-что опущено @ end... [стр. 52 ⇒]

Поскольку методы рассматриваются просто как поля специального вида, принадлежащие объекту и неразличимые от полей данных, метод и поле данных не могут иметь общего имени. Тем самым переменная s хранит значение, представляющее собой масть карты, в то время как метод suit возвращает это значение. Аналогично идентификаторы r и rank нужны для хранения и для возврата ранга карты. Файл реализации для данного класса должен обеспечить работу методов, описанных в интерфейсном файле. Начало файла реализации для нашей абстракции игральной карты показано ниже. // // файл реализации // для абстракции игральной карты // # include "card.h" card::card (suits sv, int rv) { s = sv; // инициализировать масть r = rv; // инициализировать ранг faceup = true; // начальное положение — картинкой вверх } int card::rank() { return r; }... [стр. 54 ⇒]

Программа для раскладывания карточного пасьянса проиллюстрирует всю мощь наследования и переопределения. В главах 3 и 4 встречались фрагменты этой программы, в частности абстракция игральной карты, представленная классом Card. Языком программирования этого учебного примера будет Java. Основное внимание будет уделено классу CardPile, абстрагирующему стопку игральных карт. Так как перекладывание карт из одной стопки в другую — это основное действие пасьянса, то подклассы CardPile будут базовыми структурами данных при реализации пасьянса. Имеется множество стопок карт, и наследование вкупе с переопределением интенсивно используется для упрощения разработки этих компонент и обеспечения их единообразия. [стр. 116 ⇒]

Библиотека приложений поставляет тип данных, называемый Graphics, который обеспечивает множество методов рисования линий и фигур, а также раскрашивание. В качестве аргумента функции рисования передается значение типа Graphics, а также целочисленные координаты, соответствующие верхнему левому углу карты. Графические изображения карт — рисунки из простых линий, как показано ниже. Черви и бубны нарисованы красным, а пики и крести — черным. Штриховка рубашки выполнена желтым цветом. Фрагмент процедуры рисования игральной карты показан в листинге 8.2. Наиболее важная особенность абстракции игральной карты — это стиль, при котором каждая карта ответственна за хранение в себе всей информации и поведения, к ней относящихся. Карта знает и свое значение, и то, как себя нарисовать. Таким образом, информация инкапсулирована и изолирована от приложения, использующего игральные карты. Если, например, программа перенесена на новую платформу, использующую другие графические средства, то изменить нужно будет только метод draw внутри самого класса. Листинг 8.2. Процедура рисования игральной карты class Card { ... public void draw (Graphics g, int x, int y) { String names[] = {"A", "2", "3", "4", "5", "6", "7", "8", "9", "10", "J", "Q", "K"}; // Очистить прямоугольник, нарисовать границу g.clearRect(x, y, width, height); g.setColor(Color.black); g.drawRect(x, y, width, height); // нарисовать тело карты if (faceUp) // лицевой стороной вверх { if (color() == red) g.setColor(Color.red); else g.setColor(Color.blue); g.drawString(names[rank()], x+3, y+15); if (suit() == heart) { g.drawLine(x+25, y+30, x+35, y+20); g.drawLine(x+35, y+20, x+45, y+30); g.drawLine(x+45, y+30, x+25, y+60); g.drawLine(x+25, y+60, x+5, y+30); g.drawLine(x+5, y+30, x+15, y+20); g.drawLine(x+15, y+20, x+25, y+30); } else if (suit() == spade ) { ... } else if (suit() == diamond ) { ... } else if (suit() == club ) { g.drawOval(x+20, y+25, 10, 10); g.drawOval(x+25, y+35, 10, 10); g.drawOval(x+15, y+35, 10, 10); g.drawOval(x+23, y+45, x+20, y+55); g.drawOval(x+20, y+55, x+30, y+55); g.drawOval(x+30, y+55, x+27, y+45); } } else // картинкой вниз { g.setColor(Color.yellow); g.drawLine(x+15, y+5, x+15, y+65);... [стр. 118 ⇒]

2. Связные списки Контейнер стопка карт использует для их хранения модель связного списка. Отделяя класс контейнера данных от его конкретных представителей (стопок игральных карт), мы позволяем каждому классу сконцентрироваться на ограниченном множестве задач. Это является продвижением по сравнению с главой 6 (где, как вы помните, каждый графический объект содержал указатель на следующий графический объект). В подходе, изложенном в главе 6, плохо не только то, что поле указателя-связки не особенно важно для объекта, содержащегося в контейнере, но и то, что при таком способе объект не может быть включен в два (или более) списка одновременно. Создавая отдельные классы для абстракции связных списков, мы получаем гораздо большую гибкость в использовании контейнеров. В абстракции связного списка задействованы два класса. Класс LinkedList — это «фасад» списка, то есть класс, с которым взаимодействует пользователь. В действительности значения хранятся в экземплярах класса List. Обычно пользователь даже не догадывается о существовании класса List. Оба класса показаны в лист. 8.3. Так как контейнер данных на основе связного списка является абстракцией общего назначения и ничего не знает о типе объекта, который он будет содержать, то тип данных, приписываемый объекту-значению, — это класс всех объектов Object. Переменная, объявленная с типом данных Object (в частности, поле данных value в классе Link), является полиморфной — она может содержать значение любого типа. Класс LinkedList обеспечивает: добавление элемента в список, проверку списка на наличие в нем элементов, доступ к первому элементу списка, удаление первого элемента списка. Листинг 8.3. Классы Link и LinkedList class Link { public Link (Object newValue, Link next) { valueField = newValue; nextLink = next; } public Object value () { return valueField; } public Link next () { return nextLink; } private Object valueField; private Link nextLink; } class LinkedList { public LinkedList ()... [стр. 119 ⇒]

Оставшиеся пять операций являются типичными с точки зрения нашей абстракции стопки игральных карт. Однако они различаются в деталях в каждом отдельном случае. Например, функция canTake(Card) запрашивает, можно ли положить карту в данную стопку. Карта может быть добавлена к основанию, только если она следует по старшинству и имеет ту же масть, что и верхняя карта основания (или если карта — туз, а стопка пуста). С другой стороны, карта может быть добавлена в стопку расклада, только если 1) цвет карты противоположен цвету текущей верхней карты в стопке и 2) карта имеет следующее по рангу младшее значение, чем верхняя карта в стопке или 3) стопка пуста, а карта является королем. Действия пяти виртуальных функций, определенных в классе CardPile, могут быть охарактеризованы так: includes определяет, содержатся ли координаты, переданные в качестве аргументов, внутри границ стопки. Действие по умолчанию просто проверяет самую верхнюю карту стопки. Для стопки DeckPile это действие переопределено как проверка всех карт, содержащихся в стопке. canTake сообщает, можно ли положить данную карту в стопку. Только стопка DeckPile и основания SuitPile могут принимать карты, поэтому действие по умолчанию — вернуть «нет». В двух вышеупомянутых классах стопок карт это действие переопределяется. addCard... [стр. 123 ⇒]

Коммуникационная связность возникает, когда элементы (или методы класса) объединены в модуль, поскольку они имеют доступ к одним и тем же устройствам ввода/вывода. Модуль работает как администратор устройства. Последовательная связность возникает, если элементы модуля должны активизироваться в определенном порядке. Эта связность часто является следствием попытки избежать зацепления по управлению. Опять-таки, обычно находится лучшая схема, если поднять уровень абстракции. (Конечно же, необходимость выполнять действия в определенном порядке должна быть выражена на некотором уровне абстракции. Важно скрыть эту необходимость от других уровней абстракции.) Функциональная связность желательна. При ее наличии все элементы модуля связаны выполнением единой задачи. Наконец, связность на уровне данных возникает в модуле, когда он внутренним образом определяет набор данных и экспортирует подпрограммы (процедуры, функции, методы), которые манипулируют этой структурой данных. Связность по данным возникает, если модуль используется для реализации абстрактного типа данных. Часто можно оценить степень связности модуля, если кратко сформулировать предложение, описывающее его предназначение (вспомните CRC-карточки из главы 2). Следующий набор тестов был предложен Константайном: 1. Если предложение, которое описывает предназначение модуля, составное, то есть содержит запятую и более одного глагола, то модуль (скорее всего) выполняет более одной функции. Вероятно, он обладает последовательной или коммуникационной связностью. 2. Если предложение содержит слова, имеющие отношение ко времени (такие, как «первый», «следующий», «затем», «после», «когда», «начать»), то модуль, вероятно, обладает последовательной или временной связностью. Например: «Подождать, пока экземпляр не получит сигнал, что пользователь вставил электронную карту, затем запросить индивидуальный идентификационный номер». 3. Если предикат предложения не содержит единого, конкретного объекта, следующего за глаголом, то модуль, вероятно, обладает логической связностью. Например, утверждение «редактировать все данные» обладает логической связностью. Высказывание «редактировать исходные данные» может обладать функциональной связностью. 4. Если предложение содержит слова вроде «инициализировать» или «обновить», то модуль скорее всего обладает временной связностью. [стр. 239 ⇒]

Но в обоих случаях — темное присутствие живого. Итак, рога, прямоугольное туловище и длинный коровий хвост — прекрасные и в то же время несколько пугающие компоненты коровьей формы, воспринимаемые динамической душой в полном соответствии с реальностью. «Идеальное» же изображение коровы есть нечто неестественное и, для ребенка, фальшивое. От картинки ребенок требует элементарной узнаваемости, а вовсе не правильности или художественной выразительности, и уж менее всего — того, что мы называем пониманием. «Искажения» в детском восприятии неизбежны и динамичны. Но динамическая абстракция — нечто большее, чем умственная абстракция. Если на детском рисунке гигантский глаз расположен на середине щеки, это означает, что глубокое динамическое сознание глаза, его относительная преувеличенность и есть правда жизни, пусть и научно не подтвержденная. С другой стороны, какой смысл, скажите на милость, сообщать ребенку, что Земля «круглая, как апельсин»? Да это попросту вредно! Уж лучше говорите ему, что Земля — яйцо, сваренное вкрутую в кипящей кастрюле. Это имело бы хоть какое-то динамическое значение. Что касается апельсина, вы добьетесь лишь того, что ребенок живо представит себе оранжевый апельсин, парящий в голубом небесном просторе, но и не подумает связать этот апельсин с землей, по которой он сам ступает. Да и для широких масс человечества было бы намного лучше, если бы они никогда не слышали, что Земля — это шар. Не следовало им знать, что З е м... [стр. 317 ⇒]

Это сделало для них нереальным буквально все на свете. Они разочаровались в нашей старой доброй земле, казавшейся им такой устойчивой и надежной, и теперь они никак не могут уйти от этого непонятного образа шара, живут в тумане абстракции и чувствуют себя неуютно. Но если забыть об абстракциях, то окажется, что Земля — вовсе и не шар, а огромная плоскость с горами и равнинами. К чему же без всякой нужды вдалбливать в сознание масс абстракцию и убивать реальность? Что до детей, то неужели мы не возьмем себе в толк, что их абстракции никогда не основываются на наблюдениях, а только на преувеличениях? Если на лице есть глаз, то в глаз может превратиться и все лицо. Душа ребенка не может иначе абстрагироваться от тайны глаза. Если пейзаж включает в себя дерево, то деревом становится весь пейзаж. И всегда в фокусе восприятия — часть, а не целое. Любая попытка изменить фокус детского восприятия в сторону целого, то есть попытка научить ребенка взрослому обобщению, взрослым абстракциям, обречена на провал. И тем не менее мы требуем от ребенка сделать рельефную карту местности, где он живет (например из глины). Какая несусветная глупость! У него нет ни малейшего представления даже о том пригорке, на котором стоит его дом. Тропинка, взбегающая на пригорок, калитка, ведущая в сад перед домом, ну, может быть, еще окна — вот и все, что он знает. И то в лучшем случае. Словом, учить ребенка чему бы то ни было, учить его школьной премудрости — это настоящее преступление. Со... [стр. 318 ⇒]

Это достаточно волнующая и жизненно важная тема для любой публики сегодня, для нью-йоркской, которая отвергла ее, — особенно. Я не представляю себе, как это содержание может быть выражено более «реалистическими» средствами. Это крик отчаяния, вместе с тем тут и позитивное начало, больше чем в какой-либо другой пьесе Беккета. Это пьеса о потерянном рае, фокусирующая внимание на человеке, только на человеке. Показывая человека, органы которого большей частью лишены чувствительности, драматург дает понять, что возможности у него были, они все еще есть, но они погребены заживо, не востребованы. В отличие от других пьес Беккета, это не только картина нашего человеческого падения — это наступление на нашу фатальную слепоту. Пьеса содержит ответ на возможный упрек в пессимизме и мрачности. Ибо смотрящая на нас женщина, устроившаяся в земляной куче так же уютно, как мы в своих норах, являет собой вящий образ пустого оптимизма. На любом спектакле (или фильме) мы видим публику (и критиков), которые мгновенно на все находят ответы, которые разглагольствуют по поводу того, что жизнь хороша, что всегда существует надежда и что все будет прекрасно. Мы постоянно видим и политиков (их большинство), которые улыбаются до ушей, уходя от решения вопросов. Иное дело — «В прошлом году в Мариенбаде». Для тех, кто фильма не видел, скажу, что тут делается попытка нарушить временнэю последовательность. Авторы фильма с позиции людей двадцатого века оспаривают идею, что прошлое есть прошлое и что события всегда следуют одно за другим в хронологическом порядке. Именно так, считают они, время обычно движется в фильмах, и это, утверждают они, является чистой условностью. Для человека время может измеряться сменой переживаний, оно субъективно. Время в кино — это момент, когда ты видишь кадр, и в этом отношении нет разницы между кадрами прошлого и будущего. Акт просмотра любого фильма — цепь меняющихся «сейчас». Любой фильм — это субъективное соединение этих «сейчас», монтаж тут отражает не порядок следования событий, а отношение к ним. В Мариенбаде, в баварском замке с тяжелой лепниной — по всей видимости, гостинице — мужчина и женщина обмениваются обрывочными впечатлениями по поводу своих отношений: последовательность кадров определяется не временем или смыслом, а нарастанием этих отношений. Прошлое и настоящее в бесконечных повторениях и модуляциях сосуществуют, то словно заигрывая, то враждуя друг с другом. Авторы фильма экспериментируют со временем и пытаются сделать то, что я давно хотел увидеть. К сожалению, я не могу сказать, что мне понравился результат. Любопытно, что, несмотря на абсолютно верный (с моей точки зрения) замысел и блестящее мастерство (режиссура, съемки и монтаж просто великолепны), фильм совершенно не срабатывает. Я нахожу, что он пустой, претенциозный и повторяющий известное. Беда в том, что авторами двигал восторг экспериментаторства, ничего более. Набор образов, который они представляют нам, — здесь напрашивается сравнение с Беккетом не в пользу авторов фильма — бессмыслен; тут абстракция остается абстракцией и не выводит нас к реальности. Можно сказать, что мое отношение к фильму слишком субъективно, что бессмысленные для меня картинки способны... [стр. 32 ⇒]

Изменяемость. Программные объекты постоянно подвержены изменениям. Конечно, это относится и к зданиям, автомобилям, компьютерам. Но произведенные вещи редко подвергаются изменениям после изготовления. Их заменяют новые модели, или существенные изменения включают в более поздние серийные экземпляры того же базового проекта. Отзывы у потребителей автомобилей на практике встречаются весьма редко, а изменения работающих компьютеров еще реже. То и другое случается значительно реже, чем модификация работающего программного обеспечения. Отчасти это происходит потому, что программное обеспечение в системе воплощает ее назначение, а назначение более всего ощущает влияние изменений. Отчасти это происходит потому, что программное обеспечение легче изменить: это чистая мысль, бесконечно податливая. Здания тоже перестраиваются, но признаваемая всеми высокая стоимость изменений умеряет капризы новаторов. Все удачные программные продукты подвергаются изменениям. При этом действуют два процесса. Во-первых, как только обнаруживается польза программного продукта, начинаются попытки применения его на грани или за пределами первоначальной области. Требование расширения функций исходит, в основном, от пользователей, которые удовлетворены основным назначением и изобретают для него новые применения. Во-вторых, удачный программный продукт живет дольше обычного срока существования машины, для которой он первоначально был создан. Приходят если не новые компьютеры, то новые диски, новые мониторы, новые принтеры, и программа должна быть согласована с возможностями новых машин. Короче, программный продукт встроен в культурную матрицу приложений, пользователей, законов и машин. Все они непрерывно меняются, и их изменения неизбежно требуют изменения программного продукта. Незримость. Программный продукт невидим и невизуализуем. Геометрические абстракции являются мощным инструментом. План здания помогает архитектору и заказчику оценить пространство, возможности перемещения, виды. Становятся очевидными противоречия, можно заметить упущения. Масштабные чертежи механических деталей и объемные модели молекул, будучи абстракциями, служат той же цели. Геометрическая реальность схватывается в геометрической абстракции. Реальность программного обеспечения не встраивается естественным образом в пространство. Поэтому у него нет готового геометрического представления подобно тому, как местность представляется картой, кремниевые микросхемы — диаграммами, компьютеры — схемами соединений. Как только мы пытаемся графически представить структуру программы, мы обнаруживаем, что требуется не один, а несколько неориентированных графов, наложенных один на другой. Несколько графов могут представлять управляющие потоки, потоки данных, схемы зависимостей, временных последовательностей, соотношений пространства имен. Обычно они даже не являются плоскими, не то что иерархическими. На практике одним из способов установления концептуального контроля над такой структурой является обрезание связей до тех пор, пока один или несколько графов не станут иерархическими.2 Несмотря на прогресс, достигнутый в ограничении и упрощении структур программного обеспечения, они остаются невизуализуемыми по своей природе, тем самым лишая нас одного из наиболее мощных инструментов оперирования концепциями. Этот недостаток не только затрудняет индивидуальный процесс проектирования, но и серьезно затрудняет общение между разработчиками. [стр. 102 ⇒]

Приходят если не новые компьютеры, то новые диски, новые мониторы, новые принтеры, и программа должна быть согласована с возможностями новых машин. Короче, программный продукт встроен в культурную матрицу приложений, пользователей, законов и машин. Все они непрерывно меняются, и их изменения неизбежно требуют изменения программного продукта. Незримость. Программный продукт невидим и невизуализуем. Геометрические абстракции являются мощным инструментом. План здания помогает архитектору и заказчику оценить пространство, возможности перемещения, виды. Становятся очевидными противоречия, можно заметить упущения. Масштабные чертежи механических деталей и объёмные модели молекул, будучи абстракциями, служат той же цели. Геометрическая реальность схватывается в геометрической абстракции. Реальность программного обеспечения не встраивается естественным образом в пространство. Поэтому у него нет готового геометрического представления подобно тому, как местность представляется картой, кремниевые микросхемы — диаграммами, компьютеры — схемами соединений. Как только мы пытаемся графически представить структуру программы, мы обнаруживаем, что требуется не один, а несколько неориентированных графов, наложенных один на другой. Несколько графов могут представлять управляющие потоки, потоки данных, схемы зависимостей, временных последовательностей, соотношений пространства имён. Обычно они даже не являются плоскими, не то что иерархическими. На практике одним из способов установления концептуального контроля над такой структурой является обрезание связей до тех пор, пока один или несколько графов не станут иерархическими.78 Несмотря на прогресс, достигнутый в ограничении и упрощении структур программного обеспечения, они остаются невизуализуемыми по своей природе, тем самым лишая нас одного из наиболее мощных инструментов оперирования концепциями. Этот недостаток не только затрудняет индивидуальный процесс проектирования, но и серьёзно затрудняет общение между разработчиками. Прежние прорывы разрешили второстепенные трудности Если рассмотреть три наиболее плодотворных шага в произошедшем развитии программных технологий, то обнаружится, что все они были сделаны в направлении решения различных крупных проблем разработки программ, но эти проблемы затрагивали второстепенные, а не относящиеся к сущности трудности. Можно также видеть естественные пределы экстраполирования каждого их этих направлений. Языки высокого уровня. Конечно, наибольшее значение для роста производительности, надёжности и простоты имело все более широкое использование языков высокого уровня. Большинство исследователей считает, что этим был достигнут, по крайней мере, пятикратный рост производительности при одновременном выигрыше в надёжности, простоте и лёгкости понимания. Что делает язык высокого уровня? Он освобождает программу от значительной доли необязательной сложности. Абстрактная программа состоит из концептуальных конструкций: операций, типов данных, последовательностей и связи. Конкретная машинная программа связана с битами, регистрами, условиями, переходами, каналами, дисками и прочим. В той мере, в какой в языке высокого уровня воплощены необходимые абстрактной программе конструкции и избегаются конструкции низшего порядка, он ликвидирует целый 78 Parnas D. L. Designing software for ease of extension and contraction // IEEE Trans on SE. 1979. Vol. 5, N 2. March. P. 128-138. [стр. 77 ⇒]

И я так делаю время от времени. Я составил карту романа “На маяк”. А описать дом Рэмзи все равно не могу. Карта вымышленной территории, как и территории, реально существующей, выполняет прикладную функцию. Карта, которая поможет нам попасть на свадебную вечеринку, — это ведь не картинка (она не покажет, какой будет вечеринка), а скорее набор ориентиров. И воображаемая карта дома Рэмзи тоже — она лишь направляет движение его обитателей. Снова Уильям Гэсс: Да, полагаю, мы визуализируем… Куда подевались перчатки? Я мысленно обыскиваю комнату, пока не найду их. Но комната, которую я обыскиваю, — абстракция, элементарная схема… я представляю комнату как совокупность вероятных местонахождений перчаток…... [стр. 251 ⇒]

Если бы мы могли в качестве примера самой красивой аллегории симуляции привести басню Борхеса, в которой картографы Империи составляют настолько подробную карту, что она, в конце концов, очень точно покрывает саму территорию (но закат Империи становится свидетелем того, как карта постепенно истрепывается и разрушается, какие-то лохмотья еще едва уловимы в пустынях – метафизическая красота этой разрушенной абстракции, свидетельствующей о великой славе Империи и гниющей словно падаль, возвращает к субстанции земли, и похожа на то, как дубликат, старея, постепенно смешивается с реальностью), эта басня больше не актуальна для нас и обладает лишь скромным обаянием симулякров второго порядка.31 Сегодня абстракция это больше не абстракция карты, дубликата, зеркала или концепта. Симуляция это больше не симуляция территории, референтного существа, субстанции. Она есть порождение моделями реального, лишенного происхождения и реальности: гиперреального. Территория больше не предшествует карте, ни переживает ее. Отныне территории предшествует карта – прецессия симулякров – теперь она [карта] порождает территорию и если вспомнить басню, то сегодня уже обрывки 30... [стр. 17 ⇒]

И к этому добавляется еще и школа, которая учит детей принимать хаос как неизбежность, как свою судьбу. И это – первый предмет, который я преподаю. Предмет № 2. Сепарация Я учу детей тому, что они должны оставаться в том классе, в который их определили. Я не знаю, кто распределяет детей по классам, да это и не мое дело. Дети пронумерованы, так что если кому-то удастся ускользнуть, он тут же будет возвращен в нужный класс. На протяжении многих лет способы категоризации детей так разнообразились, что трудно стало разглядеть реального человека под бременем тех ярлыков, которые ему присвоены. Категоризация людей является распространенным и очень прибыльным делом, однако от меня смысл этого действия ускользает. Я даже не понимаю, почему родители позволяют творить такое со своими детьми. В любом случае меня, как школьного учителя, это не касается. В мою задачу входит сделать так, чтобы детям нравилось быть запертыми в одном классе с другими детьми, носящими схожие ярлыки. Или по крайней мере, чтобы они стойко выносили это. Если я хорошо справлюсь со своей задачей, моим ученикам даже в голову не придет, что они могли бы сейчас находиться в другом классе, так как я учу их завидовать более сильным ученикам и презирать более слабых. При такой дисциплине дети сами строят себя по ранжиру. Таким образом, я учу их тому, что людей можно и нужно делить на группы. В этом и состоит главный урок любой конкурентной системы, к коей относится и школа, – всяк сверчок знай свой шесток! Несмотря на общепринятое представление о том, что девяносто девять процентов детей должны оставаться в тех группах, куда их поместили взрослые, я тем не менее открыто призываю детей добиваться лучших результатов в учебе и перевода в более сильные группы. Я часто даю им понять, что их будущие профессиональные успехи зависят от их школьных оценок, хотя на самом деле я убежден, что это не так. Я никогда открыто не лгу, но на своем опыте убедился, что искренность и преподавание в школе по сути своей несовместимы, что утверждал еще Сократ тысячи лет назад. Результатом сепарации является то, что каждый ребенок занимает в пирамиде определенное место и вырваться из этого круга может только случайно. В противном случае он останется там, куда его определили. Предмет № 3. Безразличие Третий урок, который я даю детям, – это урок безразличного отношения к делу. Фактически я учу детей ни во что не вкладывать душу, причем делаю это очень утонченно. Я требую, чтобы они полностью отдавались моим урокам, подпрыгивая на своих местах от нетерпения и яростно состязаясь друг с другом за мое внимание. Сердце радуется такому поведению: оно производит впечатление на всех, даже на меня. Когда я бываю «на высоте», я добиваюсь великолепного проявления энтузиазма. Но когда звенит школьный звонок, я требую, чтобы дети тут же бросили все, чем мы до этого занимались, и быстро бежали на следующий урок. Они должны включаться и выключаться, как электрический прибор. И как бы ни был важен процесс, происходящий на уроке, звонок превыше всего. Причем, насколько мне известно, это касается не только моего класса, но и других. В результате ученики никогда ничего не познают полностью. Действительно, школьные звонки учат, что никакая работа не стоит того, чтобы ее завершить, так зачем глубоко переживать из-за чего бы то ни было? Годы жизни по звонку приучают всех, кроме самых сильных, к тому, что в мире нет ничего, что было бы более важным, чем следование расписанию. Звонки являются выразителями тайной логики школьного времени, их власть неумолима. Звонки уничтожают прошлое и будущее, делая все перерывы похожими друг на друга, так же как абстракция карты... [стр. 11 ⇒]

Маклюэна на создание теории медиа 75 и дало право Р. Дебрэ говорить о медиологии как о «профанной христологии»76 . Это отступление в антропологию и философию религии должно подготовить нас к пониманию абстракций в коде, изобретённых на этапе тематизации объектов и отношений. Прежде всего нужно оговориться, что на этой стадии (конец 1980-х) мышление в computer science перестаёт быть в собственном смысле слова алгоритмическим и становится архитектурным. В развитых средствах ООП-разработки программа представлена не как растущий слоями кристалл (хотя на более низком уровне абстракции она продолжает оставаться текстом, прирастающим новыми строчками), а как векторная карта или план сооружения: таковы графические схемы отношений между объектами в визуальном языке UML. Соответственно, акцент в создании программ переносится с «кустарных» способов производства на систематизацию и организацию программистского труда, коммуникацию между разработчиками и т. д. — всё, что сегодня понимают под термином программная инженерия (software engineering). Одной из наиболее ранних и наиболее употребляемых в индустрии схем отношений между объектами является уже упомянутый паттерн проектирования (точнее, архитектурный паттерн — поскольку эта схема сама состоит из нескольких шаблонов) под названием Model–View–Controller (MVC). Паттерн был разработан сотрудником лаборатории Xerox PARC по имени Трюгве Реенскауг (Trygve Reenskaug) в 1979 г.77 Мотивом к созданию этой абстракции послужило стремление усовершенствовать устройство программ, использующих GUI. Идея Реенскауга сводилась к следующему: необходимо так распределить задачи между частями программы, чтобы можно было изменять любую из них, не затрагивая другие, но при этом чтобы эти части работали более слаженно. Согласно предложенной им схеме, в любой программе, использующей GUI, должны присутствовать 1) часть, отвечающая за знания (вычисление, хранение, трансляцию информации), — Модель (Model) («Это может быть один объект, что довольно неинтересно, или некая структура объектов»); 2) часть, отвечающая за «визуальную репрезентацию модели», — Представление, (View): «Представление привязано к своей модели (или части модели) и получает необходимые для презентации данные, задавая модели вопросы. Оно может также обновлять модель, посылая ей соответствующие сообщения»; 74 Валь,... [стр. 27 ⇒]

Таким образом, окончательно уточнённое определение генезиса GUI будет следующим: (3) GUIIII = (клавиатура + дисплей + «мышь»)I + (MVC)II Социокультурное рождение графического пользовательского интерфейса не состоялось бы не только без изобретения новых специальных медиа (графический дисплей, «мышь»), но и без такой абстракции в коде, как MVC, т.е. без метамедиа. Только вместе они составляют GUI как изобретение, а их раздельное рассмотрение само по себе уже является некоей абстракцией (культурологической, социологической...). Отношение между видимостью (анатомия окна, логика расположения графических элементов и пр.) и стоящими за ней невидимыми абстракциями аналогично в этом случае тому, что было установлено между готической архитектурой и схоластической мыслью81 : «пользоваться» этой архитектурой можно и без знания о её философской архитектонике, однако невозможно будет понять, почему способы её использования именно таковы (а значит, и способы эти также будут неполными). Эта аналогия (между нашим исследованием и искусствоведческим) усугубляется тем, что предметом мысли программиста, как и предметом мысли теолога, является невидимое как таковое. Согласно классику computer science Фредерику Бруксу (1978), незримость есть сущностное, не акцидентное свойство кода: Программный продукт невидим и невизуализуем. <...> Реальность программного обеспечения не встраивается естественным образом в пространство. Поэтому у него нет готового геометрического представления подобно тому, как местность представляется картой, кремниевые микросхемы — диаграммами, компьютеры — схемами соединений. Как только мы пытаемся графически представить структуру программы, мы обнаруживаем, что требуется не один, а несколько неориентированных графов, наложенных один на другой.82 Т.е. невозможно визуально представить все слои программной абстракции в их взаимодействии друг с другом. Этот незримый характер кода косвенно подтверждается тем, что до сих не создано ни одного полностью визуального языка программирования, который удовлетворял бы все нужды программиста. Остановимся теперь более подробно на культурно-философском смысле MVC. Для этого сперва суммируем характеристики отношений между объектами в паттерне: 81 Имеем в виду классическое исследование Э. Панофски: Panofsky, Erwin. Gothic Architecture and Scholasticism. Latrobe, Pa.: Archabbey Press, 1951. 82 Брукс, Фредерик. Мифический человеко-месяц, или Как создаются програмные системы. СПб: Символ-Плюс, 1999. С. 169. [стр. 29 ⇒]

Таблицы для начальных классов должны соответствовать следующим требованиям:  любая таблица – это монографическое изображение, поэтому на ней должен быть один объект, процесс или явление;  объекты, изображенные на таблице, должны быть достаточно крупные, пропорции их выдержаны в одинаковом масштабе;  рисунки, текст и цифровые обозначения располагают в определенной дидактической последовательности, чтобы таблица была «читаемая»;  таблица должна отвечать эстетическим требованиям. Таблицы хранят в шкафу вертикально. Они должны быть пронумерованы и расположены по темам курса. На внутреннюю сторону дверцы шкафа помещают список таблиц с проставленными номерами. Географические карты формируют у детей пространственные представления о размерах различных участков земной поверхности и размещении на ней природных объектов. Географические объекты на карте обозначены при помощи определенных знаковых символов, т.е. обладают высокой степенью абстракции. Первое знакомство детей с картой начинается уже во втором классе. Прежде всего учитель должен познакомить детей с правилами работы с картой. К окончанию начальной школы учащиеся должны научиться ориентироваться по карте, знать названия и уметь показывать материки и океаны, пользоваться масштабом. Младшие школьники получают первоначальные знания о карте России (границы, моря, главные реки, равнины, горы), умение показывать природные зоны нашей страны. 127... [стр. 128 ⇒]

[167] И все же ни одно независимое исследование не обнаружило подтверждения теории «VAK», и единственным фактором, влияющим на результаты применения соответствующей методики, по-видимому, является энтузиазм учителя. Но почему эта теория долгое время казалась такой привлекательной? Обоснование снова возникает из обманчивого понятия автономных структур мозга, своего рода «модулей», каждый из которых осуществляет свою независимую функцию. На протяжении миллионов лет эволюции в мозге возникали и совершенствовались множество специализированных структур, современные люди приспособили многие из этих структур к выполнению сложнейших когнитивных функций. Однако доказательство несостоятельности теории «VAK» заключается в том, что эти функциональные модули работа ют должным образом, только будучи взаимосвязанными, и не способны функционировать изолированно. В качестве подтверждения выступает эксперимент, проведенный когнитивным нейрофизиологом Станисласом Дехайном. Он попросил своих испытуемых осуществить ряд простейших арифметических вычислений во время сканирования мозга – например, вычесть семь из ста, затем вычесть семь из получившегося остатка, и так далее. Тем не менее, когда Дехайн изучал полученные снимки с целью выявить области значимой активности, оказалось, что в процессе нехитрых арифметических вычислений задействуется целая дюжина различных областей мозга. Иными словами, еще одно исследование показало, что мозг всегда функционирует как единое целое. На основе поступающих зрительных сигналов мозг создает пространственные «карты» мира. Это справедливо даже для людей, слепых от рождения: их мозг тоже создает такие карты. Очевидно, что слепые получают первоначальную информацию не визуально, а ориентируясь на прикосновения и звуки, но эти данные обрабатываются таким же образом, как у зрячих людей.[168] Итак, существует мультисенсорный, кросс-модальный процесс, в котором информация, будь она кинестетической, звуковой или визуальной, взаимосвязана и складывается в единую информационную картину мира. Вы, возможно, замечали, что чтение по губам помогает расслышать речь даже пр и сильном фоновом шуме.[169] Мультисенсорные стимулы повышают эффективность обработки информации даже в тех в участках коры, которые заточены под первоначальную обработку сигналов одной сенсорной модальности. [170] Хотя мы можем выделять пять разных чувств, наш мозг, тем не менее, обычно воспринимает картину в целом. Все виды мышления включают в себя элемент абстракции. Независимо от сенсорного входа, посредством которого мы получаем информацию, сознание делает акцент на смысле. Хорошим примером «абстракции» может послужить прогулка по утреннему лесу: вдыхая прохладный влажный воздух, наблюдая за игрой солнечных бликов, прислушиваясь к шуму древесных крон, вы ощущаете прежде всего покой и умиротворение. Вы не чувствуете никакой необходимости различать отдельные ощущения. Момент сознания – это нечто большее, чем сумма его составляющих. Однако существует мнение, что восприятие различных модальностей соотносится с разным «количеством» сознания. [171] Наибольшую долю занимает зрение, за которым следуют вкус, осязание, слух и, наконец, обоняние. Но термин «сознание» в данном случае может ввести в некоторое заблуждение. Сознание подразумевает не только выраженность прямого сенсорного опыта, но и вклад личного значения. Как прекрасно подметил антрополог Клиффорд Герц: «Человек – это животное, путающееся в сетях смыслов, которые он сам расставил». [172] Поэтому стоит пересмотреть ранжирование ощущений – не столько по «количеству» сознания, сколько по контексту и смыслу. Возьмем зрение, которое, безусловно, является самым конкретным и наименее абстрактным из чувств. Мир вокруг нас состоит из силуэтов, узоров, оттенков бликов и теней, и все эти цветные фигуры обычно имеют для нас четкий смысл. То, что вы видите, как мы обсуждали в предыдущей главе, неизменно «значит» для вас что-то личное, всегда существует контекст. Когда вы оглядываетесь вокруг, вы не просто видите абстрактные цвета и формы, вы получаете доступ к своим персональным воспоминаниям, ассоциациям, ощущениям в определенный момент вашей жизни: этот камень будет относительно большим. [стр. 35 ⇒]

Где сосредоточена культура? Где сосредоточена культура — в обществе или в индивиде? Такая постановка вопроса ставит нас перед ложной дилеммой. Культура — это «абстракция». Поэтому культура не существует как конкретная обозреваемая сущность, если только вы не скажете, что она живет в «умах» людей, которые творят абстракции. Предметы и явления, на основе которых создаются эти абстракции, существуют в реальности. Культура подобна карте. Но карта является не территорией, а только ее абстрактным изображением. Так и культура — всего лишь абстрактное описание тенденций к единообразию слов, поступков и продуктов деятельности человеческих групп. Отсюда следует, что информацию о культуре мы получаем не из «абстрактного» общества, а из наблюдений за конкретным поведением и его результатами. Культура может быть названа «супериндивидуальной» по двумя причинам: 1) предметы, как и индивиды, служат доказательством культуры; 2) целостность культуры не зависит от продолжительности существования конкретных индивидов. Тогда можно ли сказать, что культура — причина чего-то? Вопервых, в общественных теориях слово «причина» не совсем удачно, поскольку подразумевает очень сильную однонаправленность. Можно было бы говорить об определяющем факторе, который предполагает взаимозависимость действующих сил. Но даже фраза «культура определяет» кажется неточной, хотя и очень удобной. Неточна она потому, что один конкретный феномен никогда не определяется одной культурой. Иногда культура может стать «стратегическим фактором», т.е. решающим элементом, который определяет, как будет выполнено действие. Но «культурный детерминизм» всегда будет вызывать возражения, как и «географический» или «экономический» детерминизм. Влияние культуры всегда опосредован© людьми или результатами их деятельности. Это оправдывает точку зрения, согласно которой культура — один из определяющих факторов. Чтобы прояснить это, проведем аналогию, хотя аналогии всегда опасны. Допустим, что больной чумой приходит в город и заражает других людей. Что служит причиной эпидемии — больной или вирус? Любой ответ будет верным в зависимости от того, какой концепции вы следуете. Мы будем очень близки к мате... [стр. 38 ⇒]

Это можно сделать, если выделить ключевые для данной задачи понятия и предоставить класс, отвечающий за всю информацию, связанную с отдельным понятием (и только с ним). Тогда изменение будет затрагивать только определенный класс. Естественно, такой идеальный способ гораздо легче описать, чем воплотить. Рассмотрим пример: в задаче моделирования метеорологических объектов нужно представить дождевое облако. Как это сделать? У нас нет общего метода изображения облака, поскольку его вид зависит от внутреннего состояния облака, а оно может быть задано только самим облаком. Первое решение: пусть облако изображает себя само. Оно подходит для многих ограниченных приложений. Но оно не является достаточно общим, поскольку существует много способов представления облака: детальная картина, набросок очертаний, пиктограмма, карта и т.п. Другими словами, вид облака определяется как им самим, так и его окружением. Второе решение заключается в том, чтобы предоставить самому облаку для его изображения сведения о его окружении. Оно годится для большего числа случаев. Однако и это не общее решение. Если мы предоставляем облаку сведения об его окружении, то нарушаем основной постулат, который требует, чтобы класс отвечал только за одно понятие, и каждое понятие воплощалось определенным классом. Может оказаться невозможным предложить согласованное определение "окружения облака", поскольку, вообще говоря, как выглядит облако зависит от самого облака и наблюдателя. Чем представляется облако мне, сильно зависит от того, как я смотрю на него: невооруженным глазом, с помощью поляризационного фильтра, с помощью метеорадара и т.д. Помимо наблюдателя и облака следует учитывать и "общий фон", например, относительное положение солнца. К дальнейшему усложнению картины приводит добавление новых объектов типа других облаков, самолетов. Чтобы сделать задачу разработчика практически неразрешимой, можно добавить возможность одновременного существования нескольких наблюдателей. Третье решение состоит в том, чтобы облако, а также и другие объекты, например, самолеты или солнце, сами описывали себя по отношению к наблюдателю. Такой подход обладает достаточной общностью, чтобы удовлетворить большинство запросовЬ. Однако, он может привести к значительному усложнению и большим накладным расходам при выполнении. Как, например, добиться того, чтобы наблюдатель понимал описания, произведенные облаком или другими объектами? Даже эта модель будет, по всей видимости, не достаточной для таких предельных случаев, как графика с высокой степенью разрешимости. Я думаю, что для получения очень детальной картины нужен другой уровень абстракции. Дождевые облака - это не тот объект, который часто встретишь в программах, но объекты, участвующие в различных операциях ввода и вывода, встречаются часто. Поэтому можно считать пример с облаком пригодным для программирования вообще и для разработки библиотек в частности. Логически схожий пример в С++ представляют манипуляторы, которые используются для форматирования вывода в потоковом вводе-выводе ($$10.4.2). Заметим, что третье решение не есть "верное решение", это просто более общее решение. Разработчик должен сбалансировать различные требования системы, чтобы найти уровень общности и абстракции, пригодный для данной задачи в данной области. Золотое правило: для программы с долгим сроком жизни правильным будет самый общий уровень абстракции, который вам еще понятен и который вы можете себе позволить, но не обязательно абсолютно общий. Обобщение, выходящее за пределы данного проекта и понятия людей, в нем участвующих, может принести вред, т.е. привести к задержкам, неприемлемым характеристикам, неуправляемым проектам и просто к провалу. Чтобы использование указанных методов было экономично и поддавалось управлению, проектирование и управление должно учитывать повторное использование, о чем говорится в $$11.4.1 и не следует совсем забывать об эффективности (см. $$11.3.7). [стр. 291 ⇒]

Любопытно это неожиданное соскальзывание наррации более чем на столетие в прошлое. Но не менее странно, конечно, и подробное указание места изготовления использованной писателем карты. Речь идет не просто о неком условно "старом" городе, а о четко фиксируемом историческом моменте и месте. Речь идет именно об анамнезисе как самообнаружении забытых и незначительных деталей. И далее, в главе с характерным названием "Смотри план Парижа 1727 года", он помещает блуждания Вальжана в топографию столетней давности. Именно на плане 1727 года и обнаруживается в начертаниях улиц мистическая буква V. Письмо возникает от наложения планов, от проекции карты на территорию. Отношения между языком и денотатами уже описывалось в терминах отношений "карта/территория"20. Язык в данном случае извлекает из мира денотатов конфигурацию, подобную карте. В данном случае речь, однако, идет не просто об отношении означающих и означаемых, но о появлении самого означающего (графемы) в процессе проекции некой абстракции на "территорию". Гюго вообще не может смотреть на город иначе как через смену диахронических проекций. В очерке "Париж" он предлагает: "Возьмите планы Парижа разных эпох его существования. Наложите их один на другой, взяв за центр Собор богоматери. Рассмотрите XV век по плану Сен-Виктора, шестнадцатый -- по плану, вытканному на гобелене, семнадцатый -- по плану Бюлле, восемнадцатый -- по планам Гомбуста, Русселя, Дени Тьери, Лагрива, Брете, Вернике, девятнадцатый -- по современному плану, -впечатление, производимое ростом города, поистине ужасает. Вам кажется, что вы смотрите в подзорную трубу на стремительное приближение светила, становящегося все больше и больше" (Гюго 1956: 409). Использование плана создает иллюзию сверхудаленности, сверхзрения. Склоняясь над листом бумаги, покрытым графемами, писатель ощущает себя на вершине горы. То квазикинематографическое зрелище, которое предстает перед ним, имеет двойственный характер. С одной стороны, стремительно приближающееся светило просто ослепляет наблюдателя. Высшая точка зрения превращается в точку исчерпанности видения. Единственное ощущение, остающееся от созерцания быстро сменяющихся планов города, -это ощущение роста, иными словами, нерасчленимое ощущение энергети ___________ 20 Современный взгляд на игру карты и территории изложен в работе: Изер 1993: 247250. 108 ческого выбухания, деформации21. Неподвижность графем сменяется динамикой диаграммы. Рисунок, структура письма разрушаются этой нарастающей диаграммой. Но это же движение может пониматься и как движение истории, несущейся к свету, огню как к финальной точке всех маршрутов Гюго. В целом ряде панорамных описаний Париж дается как нерасчленимая картина бушующих огней, динамизм которой уничтожает всякую возможность чтения. Виньи в поэме "Париж" описывает это нерасчленимое бурление света: "Все кишит и растет, цепляется, поднимаясь, / Скрючивается, сворачивается, опустошается или вытягивается" (Виньи 1965:83). Дюма дает аналогичную картину в сцене прощания графа Монте-Кристо с Парижем: "...Монте-Кристо стоял на вершине холма Вильжюиф, на плоской возвышенности, откуда виден весь Париж, похожий на темное море, в котором, как фосфоресцирующие... [стр. 85 ⇒]

Действительно, нашему инстинкту самосохранения просто незачем воспринимать окружающую действительность. Если мы, не дай бог, оглохнем и ослепнем, то, в отличие от наших диких собратьев, буквально обречены на выживание (у социальных законов есть и свои преимущества, отрицать которые было бы верхом неблагодарности). Куда же направляется недремлющее око нашего инстинкта самосохранения, чем ему в таких «тепличных» условиях заниматься? Он займется «внутренними образами», придумает себе развлечение. Нам будут мерещиться конфликты с родственниками и начальством, нам будет казаться, что нас постигнет разорение, что мы оскандалимся, ошибемся в выборе, смертельно заболеем, получим удар электрическим током или «случайно» выпадем из окошка двенадцатого этажа. Вот все это мы и будем теперь смотреть, в картинках. Иными словами, наше восприятие перешло из «внешнего мира» в «мир внутренний», где ему тут же и поплохело. Наш внутренний мир – это скопище самых разнообразных опасностей, угроз и несчастий. Вследствие нашей чрезвычайно разросшейся способности к запоминанию и абстракции количество этих «страшилок» в нашей памяти просто умопомрачительное – в прямом и в переносном смысле. Когда моя собака в молодости была слегка травмирована (больше, надо признать, эмоционально) в совершенно невинном дорожно-транспортном происшествии, она запомнила то место, где это произошло, и впоследствии избегала его всеми возможными способами. Но у нее не сформировалось страха ни в отношении автомобилей, ни в отношении дорог, ведь она не знает, не может знать, что такое «автомобиль», «дороги» и т.п. Чтобы разбираться в этом, надо обладать способностью к абстракции, которой у собак, вследствие отсутствия у них сознания, просто нет. Кроме того, достаточно трудно представить себе домашнего любимца, который сидит перед телевизором и с замиранием сердца смотрит передачи типа «Телевизионная служба собачьей безопасности», «Собачьи катастрофы недели», «Собачий дорожный патруль» и т.п. Нет, это не собаки, а мы прильнули к телевизорам. Причем мы не только будем все это смотреть, но еще и примерим на себя, станем переживать, воображать, пугаться, а потом, как говорила одна моя знакомая, «залезем под одеяло и будем дрожать, дрожать, дрожать». Не случайно, кстати говоря, подобные передачи пользуются у публики особенной популярностью, хотя правильнее, конечно, было бы говорить, что они пользуются популярностью у нашего инстинкта самосохранения, целиком и полностью переориентировавшегося теперь с «внешних» образов на «внутренние». Не кричите, мама, вам говорят! В нашем раннем детстве мы, подобно братьям нашим меньшим, в основном ориентировались на «внешние» раздражители, а слова были для нас в буквальном смысле пустым звуком. Ученые исследовали то, как дети понимают поступающую к ним информацию, и выяснили, что только 7% содержания сообщений передается им смыслом слов. 38% понимания составляет информация о том, как эти слова произносятся и 55% – выражением лица. О чем говорят результаты этого исследования? Людские деяния сильнее людей. Покажите мне человека, который совершил деяние и сам не стал его жертвой и рабом. Ральф-Вальд Эмерсон... [стр. 68 ⇒]

Воздавая должное интеллектуальному перцептов на язык истолкованию чувственных данных концептов опыта, я должен перейти к рассмотрению его недостатков. Мы расширяем наш умственный кругозор, когда заносим наши перцепты на карту концептов. Мы знаем уже кое-что об этих перцептах и преобразуем значимость некоторых из них, но карта наша остается вследствие своей абстрактности поверхностной, а вследствие прерывности ее элементов — ложной, и вся интеллектуальная операция при этом не только не приводит к более рациональному пониманию вещей, но наталкивает нас на совершенно необъяснимые непонятности. Интеллектуальное познание оказывается навеки неадекватным полноте реальности, которую нам надлежит познать. Полнота реальности равно объемлет и единичные данности экзистенциального п н^реодолимо °радка, и сущности, и универсалии, и обозначения классов, между тем единичные данности экзистенциального порядка мы познаём лишь в чувственном потоке перцептов. Но последний никогда не может быть приостановлен. Мы должны следовать за ним вплоть до горестного конца нашей познавательной операции, непрерывно сохраняя с ним контакт в самом процессе перевода перцептов на язык концептов, даже тогда, когда этот процесс просветляет наш ум, и снова погружаясь в этот поток, после того как операция перевода завершена. "Ощущение непреодолимо" — вот как я вкратце выразил бы мою мысль. Чтобы обосновать ее, я должен показать: 1) что концепты — производные образования, неадекватные своему объекту и имеющие лишь служебное значение; 2) что они и фальсифицируют познание, и вносят в него пробелы, и делают чувственный поток непостижимым для понимания. 1. Процесс образования концептов есть процесс производный, не безусловно необходимый для жизни. Он предполагает перцепцию, которая является самодовлеющим началом, что можно наблюдать у животных, у которых жизнь сознания всецело сводится к рефлекторным приспособлениям. Дабы понять данный концепт, нужно знать, что он значит. Концепт же всегда обозначает или некоторое это, или некоторую полученную путем абстракции часть "этого", с которой мы впервые познакомились в сфере чувственных перцептов, или, наконец, некоторую совокупность таких полученных путем абстракции частей "этоНедостатки... [стр. 54 ⇒]

Смотреть страницы где упоминается термин "абстракция картинки": [31] [31] [70] [101] [322] [213] [51] [52] [48] [11] [204] [205] [73] [85] [100] [111] [113] [141] [142] [12] [99] [140] [28] [173] [151] [263] [230] [32] [148] [109] [81] [7] [7] [8] [3] [2] [1] [1] [16] [2] [1] [1] [2] [17] [295] [297] [29] [26] [88] [21]