Справочник врача 21

Поиск по медицинской литературе


Абстракция картины




Процесс выделения признаков в комплексном мышлении чрезвычайно слаб. Между тем, как уже сказано, подлинное понятие в такой же мере опирается па процесс анализа, как и на процесс синтеза. Расчленение и связывание составляют в одинаковой мере необходимые внутренние моменты при построении понятия. Анализ и синтез, по известному выражению Гете, так же предполагают друг друга, как вдох и выдох. Все это в одинаковой мере приложимо не только к мышлению в целом, но и к построению отдельного понятия. Если бы мы хотели проследить действительный ход развития детского мышления, мы, конечно, не нашли бы изолированной линии развития функции образования комплексов и линии развития функции расчленения целого на отдельные элементы. В самом деле, то и другое встречается в слитном, сплавленном виде, и только в интересах научного анализа мы представляем обе эти линии в разделенном виде, стремясь с возможно большей отчетливостью проследить каждую из них. Однако такое расчленение этих линий не просто условный прием нашего рассмотрения, который по произволу мы могли бы заменить любым другим приемом. Напротив, это расчленение коренится в самой природе вещей, ибо психологическая природа одной и другой функций существенно различна. Итак, мы видим, что генетической функцией третьей ступени в развитии детского мышления является развитие расчленений, анализа, абстракции. В этом отношении первая фаза третьей ступени стоит чрезвычайно близко к псевдопонятию. Объединение различных конкретных предметов происходит на основе максимального сходства между элементами. Так как это сходство никогда не бывает полным, то здесь мы имеем с психологической стороны чрезвычайно интересное положение: очевидно, ребенок ставит в неодинаково благоприятные условия, в смысле внимания, различные признаки данного предмета. Признаки, отражающие в своей совокупности максимальное сходство с заданным образцом, ставятся в центр внимания и тем самым как бы выделяются, абстрагируются от остальных признаков, которые остаются на периферии внимания. Здесь впервые выступает со всей отчетливостью тот процесс абстракции, который носит часто плохо различимый характер из-за того, что абстрагируется целая, недостаточно расчлененная внутри себя группа признаков, иногда просто по смутному впечатлению общности, а не на основе четкого выделения отдельных признаков. Но все же брешь в целостном восприятии ребенка пробита. Признаки разделились на две неравные части, возникли те два процесса, которые в школе О. Кюльпе получили название позитивной и негативной абстракции. Конкретный предмет уже не всеми своими признаками, не по всей своей фактической полноте входит в комплекс, включается в обобщение, но оставляет за порогом этого комплекса, вступая в него, часть своих признаков, обедняется; 376 зато те признаки, которые послужили основанием для включения предмета в комплекс, выступают особенно рельефно в мышлении ребенка. Это обобщение, созданное ребенком на основе максимального сходства, одновременно и более бедный и более богатый процесс, чем псевдопонятие. Оно богаче, чем псевдопонятие, потому что построено на выделении важного и существенного из общей группы воспринимаемых признаков. Оно беднее псевдопонятия, потому что связи, на которых держится это построение, чрезвычайно бедны, они исчерпываются только смутным впечатлением общности или максимального сходства. 17 Вторую фазу в процессе развития понятий можно было бы назвать стадией потенциальных понятий. В экспериментальных условиях ребенок, находящийся в этой фазе развития, выделяет обычно группу предметов, объединенных по одному общему признаку. Перед нами снова картина, которая с первого взгляда напоминает псевдопонятие и которая по внешнему виду может быть так же, как и псевдопонятие, принята за законченное понятие в собственном смысле слова. Такой же точно продукт мог бы получиться и в результате мышления взрослого человека, оперирующего понятиями. Эта обманчивая видимость, это внешнее сходство с истинным понятием роднят потенциальное понятие с псевдопонятием. Но природа их существенно иная. Различие истинного и потенциального понятия введено в психологию К. Гро-осом, который сделал это различие исходной точкой своего анализа понятий. «Потенциальное понятие, — говорит Гроос, — может быть не чем иным, как действием привычки. В этом случае в своей самой элементарной форме оно состоит в том, что мы ожидаем, или, лучше сказать, устанавливаемся на то, что сходные поводы вызывают сходные общие впечатления... Если потенциальное понятие действительно таково, каким мы его только что описали как установку на привычное, то оно во всяком случае очень рано появляется у ребенка... Я думаю, что оно есть необходимое условие, предшествующее появлению интеллектуальных оценок, но само по себе не имеет ничего интеллектуального» (1916, с. 196). Таким образом, это потенциальное понятие является доинтеллектуальным образованием, которое возникает в истории развития мышления чрезвычайно рано. Большинство современных психологов согласны с тем, что потенциальное понятие в том виде, как мы его сейчас описали, свойственно уже и мышлению животного. В этом смысле, думается нам, совершенно прав О. Кро, который возражает против общепринятого утверждения, что абстракция появляется впервые в переходном возрасте. Изолирующая абстракция, говорил он, может быть установлена уже у животных. И действительно, специальные опыты на абстрагирование формы и цвета у домашней курицы показали, что если не потенциальное понятие в собственном смысле слова, то нечто, чрезвычайно близкое к нему, заключающееся в изолировании или выделении отдельных признаков, имеет место на ранних ступенях развития поведения в животном ряду. С этой точки зрения совершенно прав Гроос, который, подразумевая под потенциальным понятием установку на обычную реакцию, отказывается видеть в нем признак развития детского мышления и причисляет его с генетической точки зрения к доинтеллектуальным процессам. «Наши первоначальные потенциальные понятия, — говорит он, — доинтеллектуальны. Действие этих потенциальных понятий может быть выяснено без допущения логических процессов». В этом случае «отношение между словом и тем, что мы называем его значением, 377 иногда может быть простой ассоциацией, которая не содержит в себе настоящего значения слова» (там же, с. 201 и ел.). Если мы обратимся к первым словам ребенка, то увидим, что они по своему значению приближаются к этим... [стр. 205 ⇒]

Константное восприятие возникает в связи с рядом деятельностей ребенка. Возраст до 3 лет является, как показывает эксперимент, возрастом возникновения устойчивого, независимого от внешних положений, осмысленного восприятия. В связи с этим, например, и надо понимать первые детские вопросы. Самое замечательное заключается в том, что ребенок вдруг начинает спрашивать. Вдруг — это значит, что действительно наступает более или менее переломный скачок. Ребенок начинает задавать вопросы: «Что это? Кто это?» Смысловое восприятие есть обобщенное восприятие, т. е. восприятие, составляющее часть более сложной структуры, подчиняющееся всем основным структурным законам. Но наряду с тем что оно составляет часть непосредственно видимой структуры, оно одновременно составляет часть и другой, мыслимой, структуры, поэтому очень легко парализовать это смысловое восприятие или затруднить его. Приведу пример. Перед вами загадочная картинка. Надо найти тигра или льва, но вы не можете его увидеть, потому что части тела, составляющие тело тигра, являются в то же время частями других изображений на картинке. Вот почему вам трудно его увидеть. Этот закон в последнее время успешно применяется в военной маскировке. Один из немецких ученых создал целую систему маскиров978 ки, основанную на том, что в военных целях важно не только окрасить то или другое орудие в цвет местности, но и так его поставить, чтобы его части входили в другую структуру. Это лучший из приемов маскировки. Я это привожу в качестве примера того, как вещи могут быть воспринимаемы в разных структурах и в зависимости от этого представляются под разными углами зрения. Обобщенная структура есть структура, которая входит в структуру обобщения. Вы имеете смысловое восприятие, потому что вы узнаете видимую структуру (т. е. воспринимаете ее как смысловое целое). Как показывают новые исследования, первые детские вопросы, по-видимому, стоят в непосредственной связи с развитием осмысленного восприятия действительности, с развитием того, что мир становится для ребенка миром вещей, имеющих определенный смысл. Каким же образом с помощью человеческой речи вещи становятся осмысленными, как возникает осмысленное восприятие? Мне кажется, этот вопрос хорошо разрешен в современной психологии в связи с развитием значений слова. Что такое значение слова? Мы уже говорили однажды о различных решениях этого вопроса в ассоциативной психологии, в структурной психологии, в психологии персонализма. Теперь психология тоже по-разному решает этот вопрос, но два положения можно считать установленными. Первое — что значение слова развивается, что смысловая сторона речи развивается и второе — что тут нет простой ассоциативной связи, что за значением слова стоят более сложные психические процессы. Какие же? Мы можем их назвать, сказав, что всякое значение слова есть обобщение, за всяким значением слова лежит обобщение и абстракция. Почему? Еще Т. Гоббс говорил, что мы называем одним и тем же словом разные вещи, что если бы в мире было столько слов, сколько вещей, то каждая вещь имела бы свое имя. Так как вещей больше, чем слов, то ребенку волей-неволей приходится обозначать одним и тем же словом разные вещи. Иначе говоря, всякое значение слова скрывает за собой обобщение, абстракцию. Сказать это — значит заранее разрешить вопрос о развитии значения слов. Ведь заранее ясно, что обобщение у ребенка в 1,5 года и у взрослого человека не может быть одним и тем же, поэтому хотя у ребенка слово приобрело значение и он называет вещь тем же самым словом, что и мы, но он иными путями обобщает эту вещь, т. е. структура обобщения у него иная. Возникновение обобщений при овладении речью и приводит к тому, что вещи начинают видеться не только в их ситуационном отношении друг к другу, но и в обобщении, лежащем за словом. Тут, между прочим, прекрасно подтверждается правильность диалектического понимания процесса абстракции. Сам по себе процесс абстракции и обобщения не является выделением признаков и обеднением предмета, а в обобщении устанавливаются связи данного предмета с рядом других. Благодаря этому абстракция более богата, т. е. в слове заключено большее количество связей и представлений о предмете, чем в том случае, когда мы просто воспринимаем этот предмет. Исследователи говорят: из истории развития детского восприятия можно видеть, что процесс абстракции есть процесс обогащения, а не истощения признаков и свойств. Что такое осмысленное восприятие? При осмысленном восприятии я вижу в предмете нечто большее, чем содержится в непосредственном зрительном акте, и восприятие предмета является уже в известной степени абстракцией, и в восприятии содержатся следы обобщения. Я уже касался той мысли, что всякое обобщение непосредственно связано с общением, что общаться мы можем в меру того, в меру чего мы обобщаем. В современной психологии намечается довольно ясно положение, высказанное К. Марксом, когда он говорит, что для человека существует предмет как общественный предмет. Когда я говорю о том или другом предмете, то это значит, 979 что я не только вижу физические свойства предмета, но и обобщаю предмет по его общественному назначению. Наконец, самое последнее: в меру развития у ребенка интереса к окружающим людям развивается и его общение. Возникает очень интересное явление. Если вернуться к объяснению примера, который я приводил относительно способности ребенка ориентироваться в данной среде, то мы говорили следующее. Когда ребенку нужно сесть на камень, то он не может этого сделать самостоятельно, потому что не видит камня. Это связано с тем, что ребенок способен действовать только по отношению к вещам, которые он имеет перед собой. У Гегеля есть аналогичное положение, смысл которого сводится к тому, что животные в отличие от людей являются рабами зрительного поля: они могут смотреть только на то, что само бросается в глаза. Они не могут выделить какую-нибудь деталь или часть, если она в глаза не бросается. Ребенок до раннего возраста тоже является как бы рабом своего зрительного поля. Если вы в одном конце комнаты зажжете очень сильную лампу, а в другом — маленькую, так чтобы обе лампы были в поле зрения ребенка, и постараетесь обратить его внимание на маленькую лампу, то младенец никогда не будет в состоянии исполнить вашу просьбу. Ребенок раннего возраста уже может смотреть в сторону маленького света. Таким образом, ребенок раннего детства воспринимает наглядные структуры, но уже как смысловые структуры. Интересно, что только в этом возрасте у ребенка создается устойчивая картина мира, упорядоченного в предметном отношении, впервые расчлененного с помощью речи. Перед ребенком раннего возраста впервые возникает не слепая игра известных структурных полей, которая была у младенца, а структурно предметно оформленный мир, вещи... [стр. 539 ⇒]

В этом снова проявляется идеализм, выступающий как с лицевой, так и с оборотной стороны рассуждений Пиаже. С этим связано и то, что развитие мышления превращается лишь в смену точек зрения ("эгоцентрической" — "социальной"). Оно рассматривается вне связи и зависимости от объективного познавательного содержания, которым в ходе обучения овладевает ребенок. Недоучет зависимости форм мысли от содержания, которому принадлежит в действительности ведущая роль, и лишает Пиаже возможности вскрыть подлинные пути развития мышления, которое совершается в постоянном взаимодействии формы и содержания. В психологической литературе, главным образом английской, имеется ряд концепций, критически противопоставленных концепции Пиаже. Самой крупной из этих работ является уже упоминавшаяся книга С.Исаакс. Эта книга содержит обширный фактический материал, почерпнутый из длительных наблюдений педагогом над детьми в возрасте от 3 до 8 лет. В фактической своей части она дает значительно более прогрессивную характеристику умственного развития ребенка, чем работы Пиаже. В дневниковых записях детских высказываний, зафиксированных Исаакс, можно найти яркие образцы того, что — вопреки Пиаже — дети иногда очень рано улавливают относительность некоторых явлений и понятий, что они рано обнаруживают совсем не "синкретический" образ мысли и вовсе не "эгоцентрические" установки. 136 Теория любых явлении — психических в том числе — ставит своей целью вскрыть законы, управляющие этими явлениями. В основе каждой теории лежит поэтому то или иное понимание детерминации соответствующих явлении. 137 <…> Вся теория мышления по существу определяется исходным пониманием его детерминации. Мышление детерминировано в конечном счете своим объектом, но детерминация мышления объектом опосредована внутренними закономерностями самой мыслительной деятельности, которая является познавательной деятельностью анализа и синтеза, абстракции и обобщения. Поэтому мышление, знание, научное понятие, например понятие числа, — это и отражение бытия, детерминированное объектом, и вместе с тем продукт мыслительной деятельности субъекта, взаимодействующего с объективной реальностью, с системой общественно выработанного знания, объективированного в слове. Чувственные данные, не вскрывающие существенных свойств объекта, преломляются в процессе познания через закономерности мыслительной деятельности — деятельности анализа и синтеза, абстракции и обобщения, направленной на мысленное восстановление объекта. В восприятии чувственной поверхности явлений конкретная действительность непосредственно дана нам в нерасчлененном виде, как более или менее суммарный эффект различных взаимодействий. Задача мышления заключается в том, чтобы расчленить разнородные взаимодействия, выделить существенные для каждого из них моменты и затем посредством соотнесения, абстракции, к которым мышление таким образом подходит, мысленно восстановить картину действительности в ее конкретности. Часто встречающаяся характеристика мышления как решения задач (Problem solving), прагматически определяющая мышление через его эффект, не вскрывает сути мышления. Мышление разрешает задачи в силу того, что оно есть познание, специфическая форма его. Основным для мышления является его отношение к бытию, но внешний мир не непосредственно определяет результаты мыслительной деятельности. В своем протекании мышление определяется взаимосвязью внешних и внутренних условий, согласно принципу детерминизма в вышеуказанном его понимании. (Совершенно очевидно, что термин "внутренний", употребляемый нами, не имеет при этом ничего общего с субъективистским значением этого термина, принятым в интроспективной психологии, а связан исключительно с тем, совсем... [стр. 345 ⇒]

Когда я читаю или слышу, что ктото сделал что-то скромно, или важно, или гордо, или низко, или любезно, я вижу визуальный эскиз скромности, или важности, или гордости, или низости, или любезности. Величавая героиня вызывает у меня вспышку, в которой я вижу высокую фигуру, и единственная ясная часть у нее — это рука, придерживающая серо-стальную юбку; униженный проситель вызывает у меня вспышку с согнутой фигурой, единственная ясная часть которой — это согбенная спина, хотя иногда видны также руки, сложенные умоляюще перед отсутствующим лицом... Все эти описания могут быть или самоочевидными, или нереальными, как сказка». Это голос новой эры. Со всей ясностью, которой можно достичь с помощью слов, Титченер указывает, что нецелостность умственного образа — это не просто дело фрагментации или недостаточно ясного понимания, это положительное качество, которым отличается умственное восприятие предмета от физической природы самого предмета. Тем самым он избегает ошибки «стимула», или — он предлагает без сомнения более удачные названия — «ошибки-вещи» или «ошибки-предмета», т. е. допущения, что умственная картина предмета идентична его объективным свойствам. Важна ссылка на живопись и на импрессионизм. Титченерово описание визуального опыта («эскизов» и «вспышек») так же фундаментально отличается от описаний других психологов, как картины импрессионистов от работ их предшественников. Вместо того чтобы выписывать во всех деталях форму человеческой фигуры или дерева, импрессионист давал аппроксимацию — несколько мазков, которые и не должны были создавать иллюзию выписанной фигуры. Конечно, эскизное изображение, нарисованное на холсте или представшее перед мысленным взором, может быть неточным и путанным, но и тщательно выписанная картина тоже может быть такой. Здесь дело в бесформенности, а не в бездетальности. Это зависит от того, организован ли опорный скелет образа, упорядочен ли он. Собирательные изображения здоровых или болезненных людей, полученные Фрэнсисом Гэлтоном путем многократного наложения фотопортретов многих лиц, мутны и невнятны из-за отсутствия формы, а не потому, что они неясно очерчены. При этом расплывчатость составных фотографий не спасает их от конкретности. Не являются они и «обобщенными» только потому, что исходят из множества индивидуальных образов. Это заметил Уильям Джемс, который напомнил, что «обобщенный характер как резкого образа, так и расплывчатого образа зависит от того, ощущается ли он в своей существенной функции. Эта функция — это загадочная прибавка, его понимаемый смысл». То же самое озадачило и Титченера, который считал, что в психологии говорить об абстрактной идее так же неправильно, как говорить об абстрактном ощущении. Это, говорил он, «смешение логики с психологией». Он не понимал, что конкретность и абстрактность не исключают друг друга и что конкретный образ может, сохраняя конкретность, испытываться как абстрактный, если он рассматривается как образ вида предметов, а не просто как образ, одного индивидуального представителя. Сэмюэл Джонсон определил результат абстрагирования как «меньшую величину, обладающую достоинством или силой большей». Такое определение содержит намек на более богатую и точную оценку абстракции, чем у представителей традиционной логики. Абстракция — это не просто отбор образца из популяции и не образец ее основных черт. Например, определение или группа определений могут выделять один вид предметов из других, не являясь в то же время действительной абстракцией этого предмета. Точно так же простой знак или намек не является абстракцией. Клочок волос, подобранный сыщиком, не является абстракцией преступника. Однако запачканная кровью разноцветная одежда Иосифа — это больше, чем вещественное доказательство и свидетельство катастрофы. Для читающего Библию, так же как и для отца и братьев Иосифа, — это сильнейшая зрительная абстракция семейной драмы. Извлекать существенные черты из данного типа явлений бытия можно только при условии, если... [стр. 78 ⇒]

В частных суждениях утверждение или отрицание относится уже не ко всем, а лишь к некоторым предметам (например: «Некоторые студенты — отличники»); в единичных суждениях — только к одному (например, «Этот студент плохо учится»). Умозаключение — вывод о тех или иных предметах, явлениях, процессах. Различают два основных вида умозаключения: 1) индуктивные (индукция) и 2) дедуктивные (дедукция). Индукция есть умозаключение от частных случаев, примеров и т.д. (т.е. от частных суждений) к общему положению (общему суждению). Дедукция — это умозаключение, идущее от общего положения (суждения) к частному случаю. В психологии различают следующие виды мыслительных операций: анализ, синтез, сравнение, абстракцию, обобщение, конкретизацию, классификацию и систематизацию. Суть операции анализа состоит в разложении целого на составные части. Ведь каждый предмет, явление можно мысленно расчленить на элементы. 97 Синтез прямо противоположен анализу. Это восстановление расчлененного в целое на основе вскрытых анализом существенных связей. Так, например, многочисленные данные аэрофотосъемок постепенно объединяются и дают общую картину изучаемых объектов, больших территорий. Операция сравнения заключается в сопоставлении вещей, явлений, их свойств и выявлении общности или различий между ними. Операция абстракции состоит в том, что человек мысленно отвлекается от несущественных признаков изучаемого предмета, выделяя в нем основное, главное. Мышление, восходя от анализа конкретных предметов, явлений, событий к абстрактному, обобщенному их анализу, не отходит, если оно правильное, от истины, а подходит к ней: абстракции отражают природу явлений, событий глубже, вернее, полнее. Обобщение сводится к объединению многих предметов явлений по какомуто общему признаку. Конкретизация — это движение мысли от общего к частному, нередко это выделение каких-то определенных сторон предмета или явления. Классификация предполагает отнесение отдельного предмета, явления к группе предметов или явлений. Это подведение частного под общее, осуществляемое обычно по наиболее существенным признакам. Систематизация — это мысленное расположение множества объектов в определенном порядке. В отличие от классификации она может осуществляться по многим признакам, как существенным, так и несущественным. В зависимости от характера познавательной деятельности человека в психологии различают мышление наглядно-действенное, образное и отвлеченное. Наглядно-действенное мышление проявляется непосредственно в процессе деятельности человека. Образное мышление протекает на основе образов, представлений, которые человек воспринимал и усвоил раньше. Отвлеченное, абстрактное мышление осуществляется на основе понятий, категорий, которые имеют словесное оформление и образно не представляются. Отвлеченное мышление развивается на основе глубокого знания теории, умения оперировать сложными понятиями, а также благодаря большому запасу представлений, которые по мере их обобщения перерастают в понятия. Мышление связано не только с познавательными психическими процессам, но и с волей, чувствами, другими психическими феноменами. Воля влияет на... [стр. 76 ⇒]

Контроль переноса. Перенос допустим лишь в той мере, в какой он является полезным и безопасным; он происходит циклически. Психотерапевт в конце каждого цикла должен принимать решение о целесообразности начала следующего или о завершении терапии. Цикл переноса можно сократить, отказавшись от техник ослабления концепций и обратившись к текущему материалу, требующему более низких уровней абстракции; и в целом переходя к более структурированной, поверхностной форме терапии. Первичный перенос, в случае его возникновения, подлежит немедленному разрешению. С этой целью могут применяться два метода. В первом случае психотерапевт играет жесткую, настойчивую, повторяющуюся стереотипную роль. Во втором, менее драматичном, психотерапевт играет различные роли, вынуждая клиента взаимодействовать с разными людьми-персонажами. Уточнение жалобы Неуправляемое уточнение (elaboration). В большинстве случаев терапевтическая работа начинается с уточнения жалоб. Это может быть неконтролируемый процесс, когда психотерапевт ведет себя «недирективно». Неуправляемое уточнение имеет ряд противопоказаний. Одно из них — намерение психотерапевта направить клиента к другому специалисту. Другое — наличие выраженного чувства вины. Третье — склонность клиента к повторам. Четвертое — наличие ослабленных конструктов. Управляемое уточнение. Управляемое уточнение позволяет избежать многих опасностей; однако есть риск, что психотерапевт так и не узнает в точности проблем клиента и, следовательно, не сумеет наладить контакт с его системой личных конструктов (с целью выбора адекватной роли в отношении клиента). Вопросы следует задавать таким образом, чтобы клиент мог по возможности располагать проблемы по временной линии; рассматривать их как преходящие и трактовать их как поддающиеся лечению, воздействию времени и меняющихся условий. Все эти приемы помогают клиенту представить проблемы как разрешимые. Попытки заставить клиента объяснить, почему у него возникли те или иные трудности, иногда дают хорошие результаты, однако могут привести к вербальной рационализации. Расспрос о других людях, имеющих или имевших сходные проблемы, помещает жалобу в социальный контекст. Иногда имеет смысл напомнить клиенту о жалобах или аспектах проблем, которые не были упомянуты. Это помогает прояснить диагностическую картину, а также терапевтические отношения. Чаще всего подобная конфронтация используется для расширения перцептуального поля клиента за счет формирования новых конструктов. Отражение ключевых терминов или идей может привести к самостоятельному уточнению клиентом своих жалоб. С этой целью следует отражать отдельные элементы сообщения. Обзор предыдущих сессий также является своеобразной формой рефлексии с целью заверить клиента в том, что психотерапевт его слушает, а также интегрировать или организовать детали на более высоком уровне управления. Обзор сессий может быть использован и для сопоставления прошлого с настоящим. Вместе с тем такой обзор может таить в себе угрозу для клиента; он может тормозить развитие за счет обращения к старому материалу или выдать предвзятость психотерапевта. «Чем больше психотерапевт говорит или пытается облечь в слова мысли и поступки клиента, тем выше вероятность того, что чуткое ухо клиента уловит жесткие нотки критики» (там же, р. 975). Уточнение личной системы Основной задачей психотерапевта является уточнение конструктной системы, в которой коренятся трудности клиента. Подход к системе конструктов. Поворот от жалобы как точки отсчета к системе конструктов клиента позволяет расширить картину, поднимает проблемы на более высокий уровень абстракции, переносит акцент на поиск альтернатив. Применение тестов, как уже говорилось, является одним из подходов к разработке конструктной системы клиента. Другим подходом является самоописание, то есть подготовка сочинения о себе, что используется в терапии фиксированных ролей, о которой пойдет речь ниже. Общие вопросы, требующие... [стр. 228 ⇒]

Вместе с тем в процессе творческого самовыражения, на бессознательносимволическом уровне происходит «отреагирование» внутреннего напряжения, человеку открываются новые пути к личностному росту и развитию. «Рисуем символами и абстракциями» Упражнение продолжает предыдущую тему в контексте работы с определенным чувством. Варианты инструкций: • Используя любой стиль изображения и любые художественные средства, создайте образ вины (горя, утраты, любви, счастья и др.) • Используйте краски, линии, формы, чтобы создать образы, которые выразят ваше понимание чувства вины (горя, счастья и др.). • Расскажите о своем чувстве вины (злости, ревности и др.) языком символов. • С помощью символов и абстракций нарисуйте, что вы испытываете, когда чувствуете себя виноватым (покинутым, любимым и др.)- Затем нарисуйте картину, когда вы счастливы (огорчены, обижены). Далее предлагается проанализировать полученный опыт. Процедура «Что ты видишь?» поможет выяснить собственные ассоциации и представления автора рисунка. Интересно обсудить авторскую аргументацию цвета, формы, композиции в изображении того или иного чувства. Какие признаки свидетельствуют, что создан образ радости или, напротив, печали? Какой сюжет картины соответствует вашему пониманию радости (печали, чувства вины, обиды)? Какой эпизод представляется, когда вам предложено нарисовать чувство счастья (горя, ненависти)? Подобные тематические задания располагают к высокой степени открытости в группе. Поэтому психологу особенно важно помнить о бережном отношении к ин-ди видуальности каждого участника занятия и проявлять заботу о его психологическом состоянии. <<Путешествие в детство» Рисунки ранних воспоминаний принято рассматривать в качестве своеобразной метафоры взаимоотношений автора с современным ему окружающим миром. Считается, что детские воспоминания как символическая модель межличностных отношений отражают индивидуальные особенности взаимодействия, коммуникативные затруднения и способы их разрешения, характер реагирования как в прошлом, так и в настоящем. Данный феномен тесно связан с природой изобразительного искусства (В. Беккер-Глош) и значим в контексте арт-тералевтической диагностики. Слова и рисунки детских воспоминаний являются сильным стимулом для творческого самовыражения тех чувств, которые связаны с внутренним миром субъекта (Ф. Маузи др.). Поэтому тема нескольких сессий (занятий) может звучать: «Могу позволить себе играть как ребенок...». 101 Одно из заданий: нарисовать «нерабочей» рукой самую любимую игру 66... [стр. 66 ⇒]

«Рисуем символами и абстракциями». Это продолжение работы с определенным чувством. Варианты инструкций: 1. «Используя любой стиль изображения и любые художественные средства, создайте образ вины (горя, утраты, любви, счастья и др.)». 2. «Используйте краски, линии, формы, чтобы создать образы, которые выразят ваше понимание чувства вины (горя, счастья и др.)». 3. «Расскажите о своем чувстве вины (злости, ревности и др.) языком символов». 4. «С помощью символов и абстракций нарисуйте, что вы испытываете, когда чувствуете себя виноватой (покинутой, любимой и т. д.). Затем нарисуйте картину, отражающую ваше состояние, когда вы счастливы (огорчены, обижены)». Далее предлагается проанализировать полученный опыт. Распространенная в арт-терапии процедура «Что ты видишь?» – обдумывание и обсуждение ответа на вопрос «Что ты видишь на своем рисунке?» – помогает выяснить ассоциации и представления автора рисунка. Интересно обсудить авторскую аргументацию насчет цвета, формы, композиции в изображении того или иного чувства. Какие признаки свидетельствуют о том, что это образ радости или, напротив, печали? Какой сюжет картины соответствует вашему пониманию радости (печали, чувства вины, обиды)? Какой эпизод вы представляете себе, когда рисуете чувство счастья (горя, ненависти)? Подобные тематические задания располагают к высокой степени открытости в группе. Поэтому ведущий должен бережно относиться к индивидуальности каждого участника занятия и проявлять заботу о его психологическом состоянии. Техника 2. «Рисуем круги» Это занятие подходит для начала и завершения курса арт-терапевтической работы. Оно способствует развитию спонтанности, рефлексии; позволяет прояснить личностные особенности, ценности, притязания, характер проблем каждого участника, его положение в группе; выявляет межличностные и групповые взаимоотношения, их динамику, способствует формированию групповой сплоченности. Арт-терапевтическое пространство организуется следующим образом: два больших стола (можно составить ученические парты), вокруг которых расставлены стулья, и стол психолога. Материалы: листы бумаги формата А4; два рулона – по одному на каждый стол – обоев или плотной оберточной бумаги длиной около двух метров каждый, без соединительных швов; достаточное количество разнообразных изобразительных материалов: карандаши, фломастеры, краски, восковые мелки, масляная пастель, гуашь, кисти, баночки с водой, ластик, скотч. (Каждый участник сам выбирает изобразительные средства.) Настройка – упражнение «Рисунок по кругу». Каждая группа получает по одному листу бумаги (А4); первый участник рисует на листе незатейливую картинку или просто цветные пятна и передает эстафету следующему участнику, который продолжает рисунок. В итоге каждый рисунок возвращается к первому автору. После выполнения упражнения обсуждается первоначальный замысел, участники рассказывают о своих чувствах. Коллективные рисунки можно прикрепить к стене: создается своеобразная выставка, которая какое-то время будет напоминать группе о коллективной работе в «чужом пространстве». Это упражнение может выявить сильные противоречия в группе, вызвать агрессивные чувства, обиду. Поэтому арт-терапевт должен предупредить участников о бережном отношении к работам друг друга. Индивидуальная работа. Инструкции ведущего: «Займите место за одним из столов. При желании вы можете пересесть на другое место, свободно передвигаться вокруг стола и рисовать на любой части бумаги. Нарисуйте на большом полотне кружок такого размера и цвета, какой вам хочется. [стр. 437 ⇒]

Зао Вуки оказался в такой интеллектуальной атмосфере, которая побуждала его «вернуться назад». Две культуры слились в его творчестве органично и плавно, без противоречий и столкновений. Одна традиция прояснила другую. Живопись «абстрактных пейзажистов» дает наиболее очевидный пример изображения, инкорпорированного в абстрактную картину. Созерцая натуру, художник мысленно извлекает из нее внутреннюю структуру, некий план, организующий строение формы. Зримая форма может выстраиваться на жестком каркасе, сжиматься до схематических очертаний, вращаться, вовлекаться в потоки и завихрения. Создания этого направления требуют от зрителя обратного хода от абстракции к реальному мотиву. Только так – через мысленное возвращение к первичному импульсу художника, через угадывание натуры в ее отвлеченном субстрате – достигается адекватное, «полное» видение картин «абстрактного пейзажизма». Третья глава – «От абстракции к реальности. Образные мотивы в живописи ташизма» – посвящена анализу направления, ставшего ведущим в начале 1950-х годов. Ташистский метод «живописи жеста» получил в свое время интерпретацию в контексте экзистенциалистской антропологии. [стр. 25 ⇒]

Путем абстрагирования чувственных данных в реакциях живого существа на окружение преодолевается ограниченность тех материальных, встроенных в организм структур, которые обеспечивают его взаимодействие с внешней средой. Чувственное восприятие и мышление в абстрактных понятиях крепко сцеплены друг с другом. Восприятие, особенно зрительное, мыслит, формирует общие категории, а логическое мышление созерцает, строит модели в воображаемом пространстве. Отсюда нетрудно сделать вывод, что изначальные свойства чувственности, глубоко укорененные в природе, должны предопределять ход эвристических процессов, как в науке, так и в искусстве. При встрече с абстрактной картиной надобно всмотреться в систему ее якобы «самореференциальных» знаков, чтобы выйти к референтам реальности, к ее иконическим обозначениям. Визуальные абстракции, подобно абстракциям научным, охватывают множество объектов. При этом они способны, под напором пытливого взгляда, раскручиваться в обратном направлении, то есть высвобождать заключенные в них реальные формы. Воображение зрителя, включившись в работу, расширяет горизонт видения, наращивает цепочку ассоциаций. Так в гетерогенной реальности обнаруживается ее целостность, холистическое единство. Само построение абстрактной картины, по сути, подражает природным образованиям, хотя в нем воссоздается не морфология завершенной... [стр. 51 ⇒]

. Поэтому интервальный подход, отказываясь от постулата об асимптотическом приближении, заменяет его понятием о гносеологической точности знания. Именно в связи с этим поняя_ания. Именно в связи с этим пон_о на одну треть.. Поэтому интервальный подход, отказываясь от постулата об асимптотическом приближении, заменяет ановятся средством ―полного в себе‖ знания в соответствии с тезисом Эшби и научной позицией Галилея: ―я утверждаю, что человеческий разум познаѐт некоторые [4] истины столь совершенно и с такой абсолютной достоверностью, какую имеет сама природа‖ . Этого же убеждения держались Лобачевский и Пуанкаре. И об этом я подробно говорю в этой книге. Понятно, что в свете сказанного, конструктивным элементом интервальной программы должна была стать система абстракций, тактика и стратегия их применения в познавательном процессе. А для этого оказалось невозможным ограничиться той связкой абстракций, которая была унаследована от традиционной логики с добавлением математических абстракций бесконечности и осуществимости. При интервальном толковании познавательного процесса в понятие ―абстракция‖ следовало вложить больше содержания, чем его могла дать идея ―отвлечения‖. Кроме того, потребовалось поставить вопрос о гносеологическом мероопределении абстрактных объектов и ввести для этой цели ряд новых для философии понятий – интервал абстракции, интервальная ситуация, интервальное равенство, интервальная неразличимость, гносеологическая фокусировка и ряд других. Их использование позволило поновому поставить проблему истинности знания. А такие понятия, как ―интервальная ситуация‖, ―гносеологическая фокусировка‖ или ―гносеологическая точность‖ позволяют, помимо прочего, реабилитировать некоторые научные гипотезы и теории, снять с них обвинение в противоречивости или некорректности. Работая в новой области, неизбежно приходится руководствоваться интуицией. Но если иметь в виду целое, ради которого и приходится работать, то нельзя забывать, что ясность целого определяется ясностью его частей. На сегодняшний день интервальная концепция, несмотря на обилие фактов еѐ подтверждающих, всѐ ещѐ является феноменологической по существу ввиду недостаточной разработанности еѐ логических основ. Однако кое-что в этом направлении всѐ же сделано – заявлена новая область исследований, которую я называю логикой абстракций. И не только заявлена. Для некоторых абстракций уже эксплицирована сопряжѐнная с ними логика. В частности, на этой основе строится новая (интервальная) концепция тождества. При этом знаменитый лейбницевский принцип оказывается предметом более точного гносеологического анализа. Об этом я не говорю в этой части книги. Логике абстракций я надеюсь посвятить вторую часть. Еѐ основная идея – сопоставить каждой вводимой абстракции ясный логический образ. Это был бы первый шаг к созданию теории абстракций par excellence, в которой абстракции были бы замкнуты логической связью, а не блуждали бы одиноко каждая сама по себе. Конечно, для некоторых абстракций логические модели уже есть. Но эта работа требует продолжения. Наконец, я хотел бы отметить ещѐ один факт, не отражѐнный в этой книге. Если интервальная концепция познания верна, то в общей картине мира придѐтся отказаться от привычного ―идеала порядка‖. В общем случае, мы не можем говорить об ―интервальной реальности‖ как упорядоченной структуре в математическом смысле термина ―порядок‖. Если же мы хотим сохранить термин ―структура‖, то с большой вероятностью следует ожидать структуру с ―испорченным порядком‖. Пользоваться для еѐ характеристики такими понятиями, как ―иерархичность‖, ―симметрия‖ и пр. придѐтся с большой осторожностью. Интервальная структура, вообще говоря, не моделируется кристалической решѐткой, хотя в локальной области порядок, конечно, возможен. Таким образом, отаправляясь от чисто логической (а не физической) точки зрения, интервальный подход mutatis mutandis оказывается в общем круге идей, провозглашѐнных синергетикой. Надеюсь, что эта работа не расходится с установками, указанными выше. Соответственно, и задачи, поставленные в ней, определяются, во-первых, интервальным методом исследования (с целью по возможности адекватно отразить некоторые реалии, относящиеся к сфере общей научной методологии) и, во-вторых, постоянной необходимостью развития и совершенствования логики научного познания, в которой проблемы научной абстракции и абстрактных моделей, равно как и всей логико-методологической составляющей, во многих случаях являются определяющими для содержания научных теорий. В 60-е гг., когда логика научного познания получила в России возможность для самостоятельного и более полного развития, тема абстракции привлекала многих отечественных методологов науки. Однако со временем интерес к этой теме был утрачен, хотя основной объект изучения, – процессы формирования и использования абстракций в качестве важнейшей составляющей технологии научного мышления, – остался. Между тем, собственное развитие науки и соответствующие перемены в способах и средствах научного... [стр. 5 ⇒]

Правда, базовым множеством нашей теории является не одно, а класс множеств, индивидуация элементов которого не выходит за рамки фиксированного интервала абстракции. Такой ―подход от абстракции‖ к онтологии понятия ―мир‖ делает относительным противопоставление действительного мира возможным мирам, поскольку сама онтология оказывается функцией наших гносеологических установок. Вместе с тем на этом примере, по моему, ясно, почему и в каком смысле понятие ―универсум теории‖ является гносеологическим понятием и почему вообще имеет смысл говорить об универсуме теории независимо от понятий ―универсум структуры‖ или ―универсум модели‖, хотя в естественных науках такое разделение универсумов не принято, поскольку ―картины мира‖ здесь обычно всецело определяются как образы той или иной теории. Но в логике мы редко встречаем такую ―информационную однозначность‖. Рассмотренное выше понятие об интервале абстракции определяется, как легко заметить, не объективными условиями ―восхождения‖ от конкретного к абстрактному, а только собственной логикой абстракции, которая отражается в еѐ синтаксической или смысловой структуре. Но именно это обстоятельство и позволяет естественным образом заявить об абсолютном гносеологическом содержании абстракций, которое, говоря словами Лобачевского, будучи однажды приобретѐнным, сохраняется навсегда. Кроме того, термин ―интервал абстракции‖ в таком его истолковании приобретает известную эвристическую ценность, характеризуя содержание абстракции как некоторое требование, ―вынуждающее‖ если и не сами модели, независимые от абстракций, то весьма общие ―модельные условия‖, в которых отражается замысел абстракции. Вместе с тем, учитывая, что осмысленность абстракции обычно связывают с еѐ эмпирической применимостью, каждую модель абстракции естественно рассматривать как элементарное событие реализуемости этой абстракции, а полную информацию, содержащуюся в абстракции, связывать не с выбором одного события из многих возможных, а с выбором всех таких возможных событий. Тогда интервал абстракции естественно мыслить как сумму информаций, заключѐнных в отдельных событиях, а класс всех возможных моделей абстракции – как объѐм этого понятия. И хотя такое толкование, вообще говоря, отличается от приведѐнного выше, отличие это не столь уж существенно в том (особенно важном) случае, когда для той или иной абстрактной теории можно доказать теорему о представлении или когда имеются достаточные основания для веры в такую возможность, как это обычно бывает при неформальном и интуитивном употреблении понятий. Вторая основная идея, из которой выросла интервальная концепция, – это идея относительности. И здесь опять пришлось вступить в противоречие с главной чертой диалектического метода: объективность рассмотрения – это ―вещь сама в себе‖. При этом невозможно было обойти молчанием замечание Эйнштейна о том, что тезис о реальности ―самой по себе‖ (независимой от каких-либо наблюдений) не имеет смысла внутренне ясного утверждения; он обладает только программным характером и нужен для того, чтобы избежать [37] солипсизма . Тут стоит упомянуть по крайней мере три разных смысла, которые мы вкладываем в термин ―относительность‖. Первый говорит о приблизительности знания, о неполной информации о фактах, об ―учѐном незнании‖, о том, что наше суждение может оказаться ошибочным, если познание пойдѐт дальше. Второй вводит относительность как результат сравнения – всѐ познаѐтся в сравнении и, следовательно, в отношении одного к другому. Наконец, третий говорит о зависимости наших знаний от принятой точки зрения, от системы отсчѐта, от положения наблюдателя, о том, что всѐ наше знание подобно явлениям перспективы (―положение наблюдателя‖ в этом случае есть некое объективное обстояние). При этом постулирование равноправия точек зрения, систем отсчѐта, положений наблюдателя и пр. основывается, конечно, не на этических мотивах, не на ―принципе терпимости‖, а на мотивах гносеологических и экспериментальных, связанных с потребностью разыскания общих принципов и законов, с анализом интерсубъективных доказательств. К примеру, невозможность обнаружить экспериментально, в локальном опыте, ―абсолютную‖ систему отсчѐта индуцирует общую идею относительности всех систем отсчѐта, идею их равноправия. Но, принимая относительность как неизбежный постулат познания (хотя бы в том элементарном значении, что всѐ познаѐтся в сравнении, и следовательно, – в отношении одного к другому), желательно избежать ―плюрализма истины‖ в его чисто субъективистском смысле, а с объективностью истины связать не только еѐ программный характер. Хотя тема относительности, никогда не покидала пределы философского поля зрения, собственно научную прописку она получила заботами современной физики, которая начала с того, что способ описания сделала неотъемлемой частью физической теории, утвердив относительность знания к средствам наблюдения. Такая гносеологическая роль относительности... [стр. 13 ⇒]

Она соответствует и тому образу мысли, который утвердился в начале 30-х годов, когда центральным для физической науки стал вопрос о моделях математических абстракций новой (волновой, квантовой) механики. Чтобы избежать употребления ―пустых‖ абстракций, постулировали принцип наблюдаемости физических величин. Он призван был одновременно оправдать и ограничить игру воображения рамками естественных условий наблюдения, нашим макроскопическим опытом. Заглядывать за кулисы этого опыта, вообще говоря, не запрещалось, но возможность в принципе указать наблюдаемые макроскопические параметры считалась необходимой для реальной характеристики физических явлений. Конечно, здесь речь не о принципе относительности (в узком смысле), из которого мы извлекаем (как следствие) абсолютный характер физических явлений (в смысле их абсолютной [39] неразличимости относительно инерциальных систем отсчѐта) . Речь главным образом о такой относительности, где способы описания неотделимы от условий наблюдения и становятся частью физической реальности. По существу только в этом случае возникает ―плюрализм истины‖, которая становится истиной ―с точки зрения‖. И если мы принимаем, что только законы природы инвариантныотносительно определѐнного вида (теоретически допустимых) преобразований, нам ничего не остаѐтся другого, как разделить реальность на ту, что существует ―сама по себе‖ (законы природы), и ту, что существует только ―для нас‖ как кантовский феномен. Таким образом, вопрос об объективности законов природы дополняется вопросом об объективности всех других явлений нашего познания, являющихся своего рода функциями от положения наблюдателя, от его системы отсчѐта. В связи с этим последним вопросом замечу, что если у каждого отдельного наблюдателя ―самого по себе‖ система отсчѐта может быть своя, то в связке ―наблюдатель – теория‖ выбор системы отсчѐта естественно ограничивается постулатами теории. Точка зрения (логика) наблюдателя поглощается точкой зрения (логикой) теории. В результате относительность научного познания всегда относительна к постулатам этого познания, которые сохраняют абсолютный характер в интервале принятых при этом абстракций. Признание этого факта, вообще говоря, не означает признания реальности, независимой ни от каких описаний этой реальности. К примеру, теоретико-множественная реальность в математике существует только как модель той или иной аксиоматической системы теории множеств и в этом смысле (в отличие от физической реальности) не является однозначной. Этот факт порождает общий вопрос о релевантности тех или иных описаний, о том, какие описания ―к делу‖, а какие нет. При этом в теоретическом плане решающую роль приобретает система принятых основных абстракций, а в методологическом – требование их обоснования, их анализ и анализ абстрагирующей деятельности вообще. Вместе с тем известно, что традиционное философское требование объективности познания соответствует такой гносеологической установке, согласно которой в конкретном истолковании научных фактов аргументация от способов описания является посторонней, своего рода логической ошибкой ad hominem, поскольку кажется, что релятивисткая установка возрождает софистический ―критерий основания‖ – мнение человека есть мера истины. А на это уже Платон заметил, что основание не может зависеть от субъективной воле человека, иначе придѐтся признать законность противоречий, и поэтому любые суждения считать обоснованными. Эта мысль Платона нашла отражение в аристотелевском ―принципе непротиворечия‖. Позднее она [40] увлекала и стоиков: ―того, что кажется так каждому, недостаточно, чтобы было так‖ . Можно сказать, что интервальная концепция в теории познания – это отклик на такого рода коллизии, когда речь идѐт о необходимости корреляции классических и неклассический представлений об объективности научных фактов и научных теорий. Это стремлении разрешить такие коллизии привлечением языка интервальных образов (понятий) там и для представления того, что обычно представлялось и описывалось на языке точечных образов. Проблема связи интервальных и точечных образов для логики познания не нова. В научном сознании точечные образы как чисто теоретические абстракции обычно индуцируются из интервальных или определяются через них. При этом, чем грубее наш интервальный образ, тем дальше мы от образа точечного. Находясь как бы в обратном отношении, интервальные образы ассоциируются с познанием интуитивным и эмпирическим, а точечные – с познанием логическим. Таковы, в частности, понятие предела функции, определяемое через открытый интервал; понятие производной как идеальный точечный образ, получаемый предельным переходом из интервального образа отношения конечных приращений функции и еѐ аргумента; понятие математического континуума, каждая точка которого определяется через интервальный образ еѐ рациональных приближений и т.д., и т. п. И так обстоит дело не только в математике. В той мере, в какой естественные науки, желая получить абсолютно точную картину реальности, математизировались на основе анализа, в естествознании сам собою утверждался взгляд, что именно в точечных образах (дифференциальных уравнений) должны выражаться его основные... [стр. 14 ⇒]

―Момент! – улови его‖, иронизируя, восклицал философ. А естествоиспытатель без тени иронии улавливал его в образах производной и дифференциала. Мгновенная скорость свободно падающего тела, ускорение, давление, удельная теплота и пр. – всѐ это конкретные модели точечного образа производной. Соответственно логика и методология, создавая свою естественнонаучную картину мира, ориентировалась, как правило, на точечные образы как на еѐ абстрактный вариант. По крайней мере, топология пространства и времени всегда представлялась в ней как топология на точечных образах (вещественной прямой). Иное дело, если эмпирическим (интервальным) представлениям о времени и пространстве (например, топологии на конечных разностях) мы придаѐм самодовлеющее значение или, по крайней мере, полагаем, что интервальные образы ближе к реальности. Здесь мы всегда считаемся с пределами точности описания, обусловленной порогами ощущений, восприятий или оценок (регистраций) посредством приборов, а следовательно, и с той информацией, которую мы можем реально извлечь из конечного опыта. Эта информация обеспечивает нам достоверно только эмпирический континуумна интервальных, а не на точечных образах. Перефразируя слова Пуанкаре, можно сказать, что этот эмпирический континуум всегда остаѐтся туманностью, неразрешѐнной на звѐзды. В нѐм интервал является неустранимым элементом анализа. Именно на такой самодовлеющей роли интервальных образов и основывается интервальная концепция в теории познания. Она не претендует на глобальный охват всех фактов познания, а рассчитана только на то, чтобы адекватно отразить некоторые реалии, входящие в сферу научной методологии. И поскольку эта концепция родилась по зрелому размышлению над логикой процессов абстрагирования, еѐ основная задача – интервальный анализ этих процессов, их истолкование в терминах интервальной семантики. К примеру, наиболее полному такому истолкованию подверглась абстракция тождества. Подобно тому, как прикладная математика решение уравнения f (x) = 0 сводит к решению неравенства | f (x) | < e, так и интервальная концепция понятие о логическом тождестве сводит (обобщает) к понятию о тождестве по e-неразличимости (0 £ e £ µ), [41] развивая свои собственные представления о тождестве неразличимых . Уже это само по себе гносеологически очень существенно, поскольку от наших представлений (понятий) о тождестве зависят и наши представления об универсумах научных теорий со всеми вытекающими отсюда последствиями для научной картины мира. Иначе говоря, проблема тождества затрагивает самые основы наших знаний. Но об этом в соответствующих параграфах этой книги. 1.2. Интервальная ситуация. Выше я постарался пояснить, в каком смысле интервал абстракции играет роль гносеологической парадигмы, являясь отправным пунктом для анализа познавательных процессов. Теперь я хочу остановится на другом важном понятии интервальной [42] методологии. Прошло уже более двадцати лет, как я ввѐл это понятие . К сожалению, оно остаѐтся невостребованным другими методологическими установками, отличными от интервальной. Между тем, я считаю его весьма полезным и далеко идущим обобщением понятия относительности к системе (телу) отсчѐта. Итак, термином ―интервальная ситуация‖ я называю всю совокупность граничных условий, включая условия реального или мысленного эксперимента, в которых приходится ставить и решать гносеологические задачи, и, соответственно, оценивать осмысленность возможных вопросов и ответов в рамках этих условий. Речь тут, конечно, об условиях гносеологических, о гносеологических ситуациях, в которых приходится создавать теоретическую картину явлений. К примеру, любая мыслимая инерциальная система отсчѐта задаѐт интервальную ситуацию в гносеологическом смысле, порождая определѐнные условия для изучения механических свойств физических явлений; любое фиксированное число измерений пространства задаѐт определѐнную интервальную ситуацию в таком же гносеологическом смысле, ограничивая или расширяя возможности не только для решения геометрических задач, но и для создания той или иной физической картины Вселенной. Если сумму знаний определить как базу наличных данных в совокупности с возможностями абстрактного мышления (логикой), то интервальную ситуацию естественно считать источником наличных данных. Любые две интервальные ситуации, если они являются источником одних и тех же наличных данных, эквивалентны. Можно сказать и по-другому: две интервальные ситуации эквивалентны, если наблюдатель, создавая гносеологическую картину явлений и находясь поочерѐдно в каждой из них, необходимо приходит к одним и тем же результатам. В противном случае интервальные ситуации неэквивалентны. К примеру, Эйншейн, объясняя специальную теорию относительности, указывает для начала на абсолютную абстрактность интервальной ситуации, в которой формулируются законы классической механики. В самом деле, чтобы их сохранить по отношению к разнообразию инерциальных систем отсчѐта, приходится снять верхнюю границу для возможных значений скоростей. Теорема сложения скоростей естественно вводит эти значения в рамки абстракции потенциальной бесконечности. Вот почему условие (с ® ¥), при котором преобразования Лоренца... [стр. 15 ⇒]

Но для классических представлений в этом условии нет необходимости, поскольку понятия ―траектория‖ и ―скорость‖ не входят в число ―непосторонних‖ (инвариантных) понятий классической механики. И хотя скорость света (в первом приближении вычисленная Рѐмером в 1676 г.) была известна до появления системы ньютоновских ―Начал‖, этот опытный факт мыслился как рядовой и не мог повлиять на формулировку системы, поскольку он не выводил за пределы той интервальной ситуации, которая отвечает абстракциям классической механики. В этих условиях чисто математический характер ньютоновской механики очевиден. Опираясь на преобразования Лоренца, подтверждающие гипотезу о независимости скорости света от выбранной системы отсчѐта (в противоречии с классической теоремой о сложении скоростей) и включая скорость света как предельную скорость в систему аксиом механики, Эйнштейн меняет интервальную ситуацию. Теперь, с учѐтом константы с, интервал возможных скоростей определяется постулатом "v (0 £ v£ c), которому удовлетворяют модели и классической, и релятивистской механики. Но при этом интервальная ситуация, в которой формируется гносеология релятивистской механики, приобретает подлинно эмпирический статус. Реальность, в которой $v (v ³ c), в принципе возможна, но теория такой реальности будет уже ―над интервалом‖ фундаментальных абстракций СТО. А вот другой пример согласованности двух понятий – ―интервала абстракции‖ и ―интервальной ситуации‖. Закон спектрального распределения Релея – Джинса принято считать теоретически неверным и противоречащим результатам эксперимента – экспериментальному спектральному распределению энергии. Но если опыт с тепловым излучением рассматривать как случай интервальной ситуации, то факт несоответствия экспериментального распределения с теоретическим (по закону Релея – Джинса) можно попытаться объяснить, не впадая в противоречие. При этом ошибочность закона, основанного на классических представлениях, должна означать только недопустимость экстраполяции классической гипотезы о связи энергии и частоты излучения (о непрерывности распределения энергии) в условиях определѐнной интервальной ситуации, но отнюдь не абсолютный отказ от этой гипотезы. Начиная с некоторых значений частот, для классической формулы (закона) возникает ситуация неразличимости. Отсюда естественный, согласующийся с гипотезой (постулатом) непрерывности, результат – бесконечно большая энергия электромагнитного поля внутри полости. С интервальной точки зрения этот результат не является ―внутренне противоречивым‖ и внутри классических представлений не может квалифицироваться как абсурдный. Напротив, закон Релея – Джинса даѐт совершенно верную картину ―бесконечности энергии‖ и функции распределения ―изнутри‖ классических представлений об энергии как непрерывной функции состояния вещества, а утверждение, что энергия электромагнитного поля внутри полости не может быть бесконечно большой, не является логическим следствием из этих представлений. Другое дело, что опыт с осциллятором выводит объяснение за рамки классических абстракций к квантовым представлениям. Любопытно, что аналогичная ситуация возникает и в теории связи, где на основании классических представлений (теоремы Винера – Хинчина) приписывают сигналу способность к передаче бесконечной информации и, таким образом, допускают как факт бесконечную энергию для еѐ передачи. На деле, в реальной практике передачи сообщений, это условие, разумеется, не будет выполняться. Поэтому здесь, как и в случае с электромагнитным излучением, принимают аксиому о ―конечности энергии‖, которая является индуктивным выводом из фактов ―земной [43] среды‖ . Процесс согласования интервальной ситуации и гносеологической картины мира, которую она позволяет получить, аналогичен процессу фокусировки при восприятии. На перцептивном уровне у нас нередко возникает необходимость в ―наведении на резкость‖ с целью получения отчѐтливого изображения. Так, когда я хочу поточнее разглядеть весьма малый предмет, я обычно пользуюсь лупой, которая даѐт мне прямое увеличенное изображение предмета, если только мой глаз и предмет ―правильно расположены‖ относительно главных фокусов линзы. При нарушении этого условия я перестаю различать что-либо или вижу некий парадоксальный образ. Но невозможность увидеть желаемое в данном случае вполне согласована с законами оптики. Если бы я сказал при этом, что лупа сконструирована неправильно, это восприняли бы только как шутку. Отсутствие желаемой картины вполне строго вытекает из законов оптики, и при данном рассмотрении образ оказывается именно таким, каким он должен быть по законам оптики, так что в этом смысле ―парадоксальный образ‖ является совершенно верной картиной физического факта. Таким образом, фокусировка выступает как процедура согласования объективного и субъективного в рамках определѐнной интервальной ситуации. В свою очередь, интервальная ситуация, даже будучи чисто эмпирической, играет роль объективной основы для абстрагирования, являясь по существу ситуацией гносеологической, согласованной с познавательными возможностями субъекта. И это не зависит от того, будет ли интервальная... [стр. 16 ⇒]

Однако если объективно и непредвзято посмотреть на логику познания ―изнутри‖, найдется гораздо больше (чем кажется со стороны) оснований сказать, что всѐ наше теоретическое [88] познание – ―это структура из абстракций‖ . Правда, условно мы делим процесс познания на логику и опыт. Но, строго говоря, наш опыт редко бывает ―чистым‖, без примеси рациональной обработки. ―Каждый отдельный опытный факт, поскольку он выражается с помощью понятий, – а как иначе мы могли бы его [89] выразить? – является результатом духовной обработки опыта‖ . Но опыт не только наводит на абстракцию как на нечто вторичное. Изначально, генетически, как неизбежный результат нашей физиологической организации и обучения, абстракция включена в опыт, подвергая анализу его исходный материал. Уже в элементарных актах восприятия реальность опосредована каким-то ее пониманием, дорисовкой объективной картины в соответствии с возможностями нашей памяти и прошлого опыта. Наш мозг интерпретирует и преобразует для нас (нередко вопреки нашей воле) реальность ―чистых явлений‖, подобно тому как это делает наш язык, равно обыденный или научный:, содержательный, полуформальный или формальный. Можно сказать, что в каждом добротном результате познания одновременно отражены и факты, и способы их истолкования и объяснения. И в этом смысле контексты наших теорий представляют нам факты с той мерой доверия, которую заслуживают сами теории. И хотя известная независимость фактов от их теоретических представлений, конечно, неоспорима, все же научный способ ассимиляции фактов скорее напоминает обратный метод решения задач, когда по некоторым результатам ищутся их возможные основания, которые затем уже берутся как допущения (гипотезы) или аксиомы логической дедукции. Простейшим вариантом абстракции является акт отвлечения, точнее – акт избирательного отражения или интерпретации данных. При одних и тех же данных в различных ситуациях возможны различные акты отвлечения. И хотя произвольность этих актов неоспорима, они оправдываются обычно в той мере, в какой абстракция приводит к успехам в познании или практической деятельности. Произвольный акт отвлечения только случайно может дать такой результат. К примеру, отождествляя, как правило, выбирают лишь такие основания для отождествления, которые наделили бы абстракцию отождествления определѐнным гносеологическим смыслом. Обычно это определяется целью или задачей, или какой-либо другой установкой. Вообще от установки существенно зависит структура абстрактного образа (абстрактного объекта) и его перестройка (при смене установки). При этом абстракция может быть осознанной, отрефлектированной на уровне мышления, или неосознанной, осуществляемой на уровне функциональных свойств рецепторов (органов чувств, приборов). Однако в любом случае абстракция должна соответствовать какой-либо познавательной установке – выделять определѐнный ―частичный образ‖ из практически необозримого множества возможностей (потока внешних данных). Ведь коль скоро речь идѐт о познании, это единственный путь к истине, которая ―открывается‖ познанию всегда только в частичных абстрактных образах, через разбиение целого на фрагменты, относительно независимые друг от друга. Образно говоря, отвлечение от постороннего сравнимо с приѐмами по устранению помех в канале связи (при передаче сообщений), а абстракция в целом – с приѐмом фотографической фокусировки, когда одновременно создаются зоны резкости и размытости в изображении, выделяются нужные и приглушаются прочие черты, позволяя таким образом передавать ―замысел изображения‖. В процессе познания, направленном на понимание объективных явлений психологический акт отвлечения играет немаловажную роль. Но, вообще говоря, в качестве активной формы познания абстракция должна оправдываться какой-либо более важной задачей, например созданием рациональных представлений такого высокого порядка, как структуры научного закона или научной теории. Последние уже не извлекаются из реальности простым обеднением (отвлечением от) известных нам целостных образов. Закон или теория – это мысленные синтезы того, что абстрагируется мышлением непосредственно, так сказать ad oculos, с тем, что создается мышлением специально ad usum theoreticae, когда ―кусочки отвлечений‖ наша мысль организует в определенные группыабстрактных образов,— возможно так, как из отрывочных звуковых моментов композитор создает музыкальные мелодии и ритмы. И у такой организации нашей мысли тоже должны быть свои принципы, подобные принципам ритмических построений. Выражение ―абстрактный образ‖, конечно же, фигурально. Но оно не более туманно, чем привычное – ―образ мыслей‖. Наряду с абстрактным, представляемым в созерцании, оно подразумевает и тот основной случай, когда абстрактное возможно только как ―смысловая структура‖, которая возникает на почве, быть может наглядного, опыта, но которая в речевую или наглядную структуру переводима уже не всегда. [стр. 27 ⇒]

Так, к примеру, первые эмпирические понятия о фигурах тел в наблюдаемом пространстве – ―абстракцию чувственной фигуры‖ – создают индуктивно, отвлекаясь от всех свойств наблюдаемых тел, кроме их формы и размеров. Но это только первый, психологический, аспект понятия, обусловленного на этой ступени познания всего лишь тем, что само по себе ещѐ дано в созерцании. Собственно геометрический (научный) аспект сообщают этим понятиям посредством их логической реконструкции, пополняя выделенные отвлечением эмпирические свойства теоретическими,— наделяя отрезки свойством непрерывности, прямые – неограниченной протяженностью, пары параллельных прямых – бесконечно удаленной точкой и т. д., и т. п., то есть вообще всеми свойствами, которые необходимы для формулировки и доказательств чисто геометрических теорем. В сущности, это уже не только абстракцияотвлечение – усвоение лишь части из множества данных, но иабстракция-пополнение – прибавление к этой части новой информации, не вытекающей из этих данных. И в этом смысле абстрактный образ – это идеальность, обусловленная целью и задачей науки. Хотя многие абстракции формализуются в нашей речи, отождествлять ―язык мыслей‖ и ―язык речи‖ не всегда уместно. К примеру, наша логическая деятельность связана с языком, но она не исчерпывается языком. Идея слова – передавать множественность понятий (смыслов). Но именно абстракция концептуализирует слово, претворяет слово в понятие. Иначе говоря, [90] абстракция и сопутствует слову, и напутствует слово . Посредством абстракций мы ―носим‖ действительность в своей голове в некотором приведенном (редуцированном, свернутом) виде, когда множества смыслов отождествлены и обобщены. При этом в языке смыслов мы можем отождествлять то, что обычно различаем в речевом языке. Так, слова ―Гомер‖ и ―автор Илиады‖ в речевом языке мы естественно различаем, а в языке смыслов отождествляем, поскольку дескрипция в языке понятий – это не только другой речевой знак, но парафраза собственного [91] имени, а следовательно, и знак с тем же смыслом . С точки зрения гносеологической основная особенность мысленного образа по сравнению с наглядным заключается совсем не в том, что один является упрощением другого. В восприятии реальность нам дана непосредственно, как фотографический снимок, сделанный, так сказать, без ―задней мысли‖, на котором отразилось все, что могла отразить камера при полной глубине резкости объектива. Тут есть точка зрения, но нет ―анализа с точки зрения‖. Последний подразумевает прежде всего ―замысел изображения‖, а не ―совпадение в деталях‖. От хорошего снимка, как и от хорошей картины, требуется передача настроения или мысли, то есть чтобы снимок или картина были абстракцией – обобщенным образом реальности. ―Закон нашего сознания,— говорит Гегель,— поскольку оно выступает как теоретическое сознание, состоит не в том, чтобы воспринимать предметы совершенно пассивно, а в том, что оно [92] должно, для того чтобы воспринимать предметы, направить на это свою деятельность‖ . Именно в силу этой деятельности в абстракции данное нам опытом содержание, как правило, дополняется понятийным содержанием, не выводимым из опыта. Гегель говорит – противостоит содержанию. И это тоже верно, поскольку речь идѐт о сравнении качества образов. Но это не означает, конечно, что мысленный и чувственный образы исключают друг друга. Просто, когда мы говорим об абстракции как мысленном образе, процесс абстракции подобен фокусировке. Бесспорно, что наша способность к мысленным образам более высокого порядка предполагает и более развитую способность представления и что в науке наряду с логической тенденцией всегда имеется тенденция к наглядности, к образному истолкованию ее [93] объектов . Говоря иначе, в нашем отношении к абстракциям: логикой самого дела культивируется психология эмпирика. Даже в математиках, которые порой стремятся представить свой предмет с ―наглядной стороны‖, опираясь не столько на доказательство рассуждением, сколько на ―образ‖. Аристотель преувеличил, сказав, что математик исследует [94] отвлеченное, опуская все наглядно воспринимаемое . Не случайно, когда возникает потребность в обосновании того или иного мысленного образа, мы прежде всего стремимся отыскать его прообраз в доступном нам наглядном представлении, отвечающем нашему естественному стремлению к ―материальной гарантии‖ истинности. К примеру, абстракцию трансфинитных ординалов иногда оправдывают эффективным представлением о росте функций (Э. Борель) или идеальный образ бесконечно удаленной точки – чертежом, представляющим еѐ наглядный образ на проективной плоскости. Это не означает, конечно, сведения абстракции к эмпирическому факту. Когда бесконечность прямой понимается как возможность (в двух направлениях) неограниченного еѐ продолжения, абстракция потенциальной осуществимости продолжения здесь неизбежна, и еѐ (эту абстракцию) нельзя исключить, не исключив вместе с ней математическую суть Евклидова понятия геометрической прямой на плоскости. И тем не менее, в предпосылке о неограниченном продолжении прямой сохраняется наглядное понимание того, как возникает мысленный образ этой абстракции,... [стр. 28 ⇒]

В свою очередь, нестандартный анализ, также игнорируя фактическую неразличимость, принимает инфинитную абстракцию бесконечно малых. И здесь мы имеем еще один хороший пример осмысления абстракции более высокого порядка (гипервещественного числа!) через абстракцию более низкого порядка, т. е. через абстракцию вещественного числа, поскольку поле гипервещественных чисел строится так, что его элементы имеют все те же свойства, что и [111] вещественные числа, и в то же время является обобщением поля вещественных чисел . Можно, разумеется, продолжить количество примеров, подтверждающих принципиальную мысль о том, что выбор исходных абстракций, даже если он делается неосознанно, существенно определяет метод и характер научных теорий. Но и сказанного, я думаю, достаточно, чтобы понять, что это никогда не могло бы случиться, если бы суть абстракции сводилась к простому психологическому акту отвлечения и если бы абстрактное само по себе было полностью лишено творческого, конструктивного начала. В результатах абстракции выражается наше понимание реальности. А понимание реальности – это не копия реальности, а ее субъективный образ, построенный в соответствии с наличными условиями и средствами познания и в известном смысле по нашей воле. Сознательная воля и творчество столь же существенны в этом образе, как и наша естественная способность к отражению данного содержания. Поэтому, вообще говоря, в абстракции сочетаются и теоретический и практический способы действий – и определенность сущим, и определение сущего одновременно. Секрет этой двойственности довольно прост. Абстракция начинается обычно с индукции, но когда она найдена и воплощена в понятие или теорию, гносеологическое отношение оборачивается – индуктивный путь, инициировавший абстракцию, заменяется дедуктивным путем от абстракции, к ее моделям, то есть к тем явлениям, которые послужили, быть может, индуктивной базой для формирования абстракции и которые воспринимаются теперь как частные еѐ реализации (примеры). Именно здесь проявляется новое важное качество познания через абстракцию, которое едва ли уловимо на индуктивном пути,— выявляется неоднозначность абстракции, еѐ приложимость к существенно разным моделям. Иначе говоря, абстракция соответствует не только первоначальному опыту. В общем случае она – инвариант в классе опытов (моделей) различной природы. Намеренная неполнота знания, обусловленная отвлечением, которое мы соединяем с понятием ―абстракция‖, дополняется теперь его ненамеренной модельной насыщенностью (целостностью), обеспечивая тем самым и право на дедуктивный путь познания реальности, чтобы в нашем объяснении явлений мы могли двигаться дальше, например, могли объяснить более сложный опыт или получить данные опыта, которые не получишь, минуя абстракцию и теоретический путь познания. Так, описывая свой опыт с зеркалами, Френель замечает, ―что лишь теория колебаний могла привести к идее постановки такого рода опыта. Этот опыт настолько труден, что почти невозможно, чтобы [112] чистый случай на него натолкнул‖ . В аксиоматизируемых теориях онтология не скрыта за ширмой абстрактных образов, а представлена в самих этих образах. Фиксируя в аксиомах определѐнные виды связей объектов, изучают природу объектов с точностью до их определенных связей, то есть, по сути, как ―переменную природу‖. Особенно это заметно в формальной аксиоматике, в которой условия, налагаемые на основные понятия содержательной аксиоматикой, сохраняются, но их уже не обязательно понимать как условия для данных конкретных понятий (как условия только одной ситуации!). Они могут относиться к любой ситуации, удовлетворяющей формальной аксиоматике. Однозначность теоретической онтологии проявляется в этом случае через однотипность абстрактных структур моделей, хотя мы и не требуем при этом изоморфизма самих моделей. Достаточно и того, что мы можем говорить о ―законченной объективности‖ знания в интервале абстракций каждой данной структуры, поскольку об объектах ―самих по себе‖, вне свойств, определяемых такой структурой, мы, как правило, ничего не можем сказать. Важно, однако, то, что каждая научная теория, действуя избирательно, ―онтологическую сигнатуру‖ предполагаемой действительности редуцирует в ―онто-гносеологическую сигнатуру‖ соответствующей картины мира. При этом некоторые, возможно многие, элементы оригинала, индуцировавшего ту или иную теорию, уходят из образа оригинала, созданного научной мыслью, уходят просто как посторонние для теории, а следовательно, и для теоретической картины мира. Поэтому не приходится удивляться, если уже на другом пути мы наталкиваемся на эти отсутствующие в теории элементы. Но когда эти элементы и в самом деле оказываются посторонними для данной теории, то совершенно напрасно пытаться ―вложить‖ их в эту теорию [113] в целях мнимой еѐ полноты . Разумнее предположить, что в той ―онтологической неполноте‖ научных теорий, которая обусловлена фактом независимости определенных явлений друг от друга – их, так сказать, взаимопосторонним характером,— мы имеем определенный... [стр. 36 ⇒]

Эти тезисы, каждый по своему, уязвимы для критики. К примеру, первый, – в силу тансцендентного (основанного на абстракции актуальной бесконечности) характера индивидуации, не проверяемой в конечном опыте, в котором анализ признаков вообще не может быть доведѐн до конца, так что de facto не исключается возможность двух неразличимо сходных.; а второй – в силу однородности пространства и неразличимости точек континуума. Вообще же обе стороны вряд ли задумывались над тем, что признание существования индивидов правомерно поставить в зависимость от способов доказательства этого существования или, игнорируя эти способы, утверждать существование как следствие какой-либо априорной гипотезы, например, как следствие простой непротиворечивости понятия. Не случайно Лейбниц возвращается к аристотелевской метафизике, выдвигая по существу агностический аргумент: ―мы не можем... найти способ точного определения индивидуальности... индивидуальность заключает в себе бесконечность, и только тот, кто в состоянии охватить еѐ, может обладать знанием [151] принципа индивидуации‖ . При этом он толкует индивидуацию как предопределение, сочетая этот теологический аргумент с принципами тождества неразличимых и достаточного основания. 4.4. Индивидуация как абстракция. Итак, следуя схоластам, можно сказать, что проблема индивидуации – это проблема индивидуальной природы вещей. На вопрос: ―Что такое индивидуальная природа?‖ – можно ответить, что она определяется индивидуальными свойствами вещи. Естественный новый вопрос: ―Что такое индивидуальные свойства вещи?‖ – со времѐн той же схоластической философии имеет общеизвестный ответ: индивидуальные свойства – это те, что отличают данную вещь от всякой другой, выражая ―собственную сущность‖ этой вещи. Все последующие разъяснения сводятся тогда к вопросу о том, какие именно свойства необходимы и достаточны для индивидуации вещей. Когда мы говорим, что существует объект с требуемыми свойствами, мы, конечно, не хотим [152] сказать, что существует только один объект, обладающий этими свойствами . Поэтому доказательство единственности следует поставить в связь с реальной возможностью (логики и практики) различений, с их осуществимой ―отделѐнностью‖ друг от друга. Именно в такой связи индивидуация и предстает как абстракция, хотя в первом приближении она выглядит как очевидный эмпирический факт. И здесь мы вновь возвращаемся к вопросу о ―началах индивидуации‖, об условиях, при которых индивидуация вообще возможна. Можно предположить, что интерес к этому вопросу средневековой философии (реализма, концептуализма и номинализма) в немалой степени определялся стремлением осмыслить процесс познания. О новой философии это можно сказать с ещѐ большей уверенностью. И тем не менее, гносеологический аспект проблемы индивидуации, все они, как правило, обходили. Их подходы к решению этой проблемы объединяло одно – вера в онтологическую основу индивидуации: индивидуацию утверждали как следствие каких-либо априорных космологических гипотез о ―природе универсума‖. Следовательно, все высказанные выше классические гипотезы об основах индивидуации относятся к онтологии, то есть говорят не о том, как индивидуализируются те или иные объекты в нашем опыте, а о том, как они индивидуализированы ―сами по себе‖, от природы, in re, поскольку это вообще имеет место. Такую индивидуацию естественно назвать онтологической [153] индивидуацией: одну – координатной, другую – признаковой (или дескриптивной) . Между тем, то, что определено (индивидуализировано) ―в себе‖, не обязательно определено как индивидуальное и для познания. Последнее возможно лишь при условии, что нам [154] известна энтропия индивидуального объекта , а именно, – то минимальное количество информации, которое позволяет утверждать, что мы действительно имеем дело с индивидуальным объектом. Поэтому с гносеологической точки зрения вопрос об индивидуации естественно связать с тем или иным информационным процессом, обеспечивающим [155] индивидуацию, с тем или иным представлением объектов универсума ―для нас‖ . Такая индивидуация ―для нас‖ – я назвал еѐ гносеологической индивидуацией – должна выражаться в принципиальной возможности ―вычислить‖ (в широком значении этого слова) или однозначно описать объект. И это весьма существенно, поскольку в гносеологической картине мира индивиды появляются, как правило, в связи с каким-либо их описанием. Более того, о некоторых (собственно научных) объектах без оговорок можно сказать, что они существуют только как индивидные концепты согласно способам (методам) их описаний. Таковы, в частности, абстрактные объекты научных теорий. Самой простой и самой слабой характеристикой индивида является его имя. В ранние эпохи культурного развития именам придавался, правда, особый смысл: думали, что имя объекта исчерпывающим образом выражает его природу и модус его индивидуального существования. Позднее – под влиянием философии номинализма – наименование всѐ чаще стали воспринимать только как формальный, условный способ выделения объектов, который удобен для их... [стр. 43 ⇒]

Однако ещѐ позднее нашли, что если способ именования связать с каким-либо регулярным порождающим процессом, то из сравнения имѐн объектов можно извлекать определѐнную индивидуализирующую информацию. Примером может служить нумерация объектов (отвергнутая Лейбницем как способ индивидуации). Правда, ―индивидуация номером‖ неэффективна, если она не основана на некотором законе и не позволяет порождать объект. В этом смысле процесс кодирования (например, формул по Гѐделю) предполагает, что он идѐт по некоторому правилу, сохраняющему индивидуальные свойства объектов (известные до) в их кодовых номерах. Сколь общи и убедительны способы описаний, это, разумеется, особый вопрос.. К примеру, если мы согласимся с Лейбницем в том, что любой индивид [157] ―в себе‖ бесконечен в своих качествах , а индивидуация требует анализа всех его качеств, то какая-либо эффективная процедура индивидуации будет невозможной. Действительно, пусть F – некоторое свойство (качество), а х – произвольный объект. Можно высказать в точности два утверждения о принадлежности F объекту х. Если таких (различных) свойств два, то утверждений n будет уже четыре. Если их n, то утверждений будет 2 . Иными словами, нам потребуется континуум утверждений для проверки принадлежности х счѐтно-бесконечного числа свойств (качеств). И ведь речь тут идѐт об индивидуации только одного объекта. Однако для индивидуации как абстракции достаточно, вообще говоря, минимальной индивидуализирующей информации. С этой точки зрения самой естественной формой индивидуации являются, по-видимому, индивидуализирующие описания, в частности, определения и дескрипции. В отличие от простых наименований, они дают информацию о ―природе‖ индивида непосредственно, представляя в определѐнном смысле его ―портрет‖. Ссылка на существование индивида, не подкреплѐнная эффективным способом его непосредственного узнавания, имеет, конечно, иной философский смысл. Вообще, в связи с проблемой гносеологической индивидуации существенно ―подвергнуть [158] сравнительному изучению различные способы задания объектов‖ . Вопрос о таких способах и, следовательно, о той или иной абстракции индивидуации является принципиальным вопросом. Например, в арифметике индивидуация натуральных чисел задаѐтся по существу всеми аксиомами Пеано (за исключением аксиомы полной индукции, которая обеспечивает бесконечность множества уже введѐнных индивидов), а отношение тождества, которое используется в аксиомах для однозначного определения натурального ряда (как исходного множества) до введения основных операций на его индивидах, сводится к самотождественности, [159] то есть является тождеством индивида только с самим собой . По существу потребность в более широком понятии тождества (через абстракцию) возникает лишь при введении функций на универсуме моделей Пеано. Разумеется, для эффективных форм индивидуации важна возможность конечной определимости индивидуальных объектов. При этом можно либо усиливать претензии к эффективности, требуя, чтобы индивидуация определялась каким-либо обще-рекурсивным или примитивно-рекурсивным процессом, либо, напротив, ослаблять эти претензии, допуская своего рода интуитивную определимость, основанную на нашей способности к селективному восприятию и узнаванию объектов (нечто похожее на notitia intuitiva Оккама). Но в современной математике немало и таких ситуаций, когда индивидуация невозможна без введения трансфинитных (неэффективных) понятий. К примеру, индивидуация математических объектов, неявно подразумеваемая аксиомой выбора, по своей трансцендентной сущности едва ли уступает средневековым космологическим гипотезам, недвусмысленно подтверждая уже указанный тезис Лейбница, что ―индивидуация заключает в себе бесконечность‖. Сама эта лейбницевская идея выражала, правда, только часть истины, если учитывать порядки бесконечности. По словам Лузина, определение (индивидуация) вещественных чисел бесконечными последовательностями рациональных является всего лишь скромной возможностью индивидуализировать счѐтную часть элементов несчѐтного континуума. А для случая проективных множеств (полученных из измеримых борелевских) ситуация, по свидетельству того же Лузина, такова, что вообще ―нельзя ни назвать индивидуальную точку [160] такого множества, ни узнать ―существуют‖ ли точки в таком множестве‖ . 4.5. Индивидуация и универсум. В научной картине мы, безусловно, субъективируем внешний нам (объективный) мир. Субъективируем не в том смысле, что, высказываясь о положении дел в мире, мы подчиняемся при этом только ―внутреннему чувству очевидности‖, принимая образы научной картины как факты наших личных переживаний, а в том, что, познавая, мы необходимо следуем методу абстракции – мы релятивизируем наши образы, привязываем их к точке наблюдения, к системе отсчета. В этом метод абстракции совпадает с методом центральной... [стр. 44 ⇒]

С переменой центра проекции меняется и картина. От оригинала в ней сохраняются неизменными только инварианты – те немногие свойства, которые не затрагиваются системой проективных преобразований. Таков же и гносеологический универсум любой научной теории. Он ―как один и тот же город, если смотреть на него с разных сторон, кажется совершенно иным, и [161] как бы перспективно умноженным‖ . Разница лишь в том, что, хотя идея и цель отображения здесь как будто известны, само оно, вообще говоря, неопределенно, поскольку неопределенно множество его онтологических прообразов. Поэтому всегда и необходимо мы уточняем отображение тем, что принимаем в теории какие-либо гипотезы об онтологии, достаточно характеризующие ее для целей отображения. Общая картина мира – это “мозаика”, составленная из гносеологических универсумов, созданных нашей абстракцией. Каждый образ этой картины привязан к определѐнной точке зрения, к условиям наблюдения, к системам отсчѐта, – к определѐнной интервальной ситуации. Соответственно и вопрос о гносеологическом смысле индивидуации, о том, как индивидуализируются объекты в нашем опыте, об объективном ―в рамках опыта‖ – это вопрос, решение которого связано с преобразованиями онтологического универсума в универсум гносеологический – в этот ―второй круг‖, являющий нам ―как бы наши [162] очертанья‖ . И эта философская суть дела не изменяется, конечно, от того, что гипотезы, связанные с преобразованиями подобного рода маскируются порой в математически точных абстракциях. 4.6. Индивидуация и множество. Эту тему возродили для современной философии науки Б. Больцано и Г. Кантор в связи с учением о множествах. К сожалению, еѐ значимость для канторовской теории множеств в результате долгих ―критических сражений‖ теперь уже почти забыта, и в литературе утвердилась мысль, будто канторовское понятие множества ―не связывается с фиксацией каких-либо определѐнных способов индивидуального описания тех [163] объектов, которые охватываются этим понятием‖ . Объясняют это обстоятельство системой представлений, порождаемых абстракцией актуальной бесконечности. А это означает, что онтологическую индивидуацию в расчѐт не принимают, а мыслят индивидуацию только как понятие гносеологическое, связанное с каким-либо эффективным заданием (указанием) элементов множества, о чѐм уже говорилось выше. Но объяснить такую позицию можно и по-другому, имея в виду, что одним из основных принципов канторовской теории является принцип (аксиома) свѐртывания, согласно которому, вообще говоря, для любого свойства можно рассматривать множество всех тех объектов (предметов), которые обладают этим свойством. Поэтому теорию множеств часто определяют как науку о произвольных множествах (классах или совокупностях) произвольных объектов. Замечу, однако, что такое толкование взаимного отношения свойств и множеств характерно скорее для традиционной логики, в которой (по инициативе логиков Пор-Рояля) постепенно утверждалась объѐмная интерпретация понятий. При этом собственное содержание множеств (классов) рассматривалось весьма поверхностно, сами множества однозначно не определялись и достаточно было только суждения о принадлежности того или иного объекта к ―известному‖ множеству, о котором сохранялось весьма ―размытое‖ представление. Между тем, канторовская теория множеств родилась на стыке логики и математики, и предметом изучения в ней стали множества математических объектов, а вовсе не объектов произвольной природы. Для характеристики математических объектов индивидуация необходима и Кантор, конечно, это хорошо понимал, как понимал он и роль философии в решении проблемы индивидуации. ―Я считаю, – писал он, – что метафизика и математика по праву должны находится во взаимосвязи и что в периоды их решающих успехов они находятся в [164] братском единении‖ . Известно, что со времѐн Кантора, Дедекинда и Вейерштрасса теория множеств была положена в основу не только математического анализа, но и многих математических теорий, называемых теперь классическими (в том смысле, который это слово получило в исследованиях по основаниям математики), в частности, – топологии, различных разделов абстрактной алгебры, теории функций, функционального анализа, и пр. В такой ситуации естественно должен был возникнуть вопрос об уточнении понятия ―множество‖. Думаю, не ошибусь, если скажу, что, по мысли Кантора, отнюдь не любая совокупность объектов могла называться множеством, а только такая, объекты которой можно было считать индивидуально определѐнными хотя бы в онтологическом смысле (в смысле абстракции онтологической индивидуации), то есть ―внутренне определенными‖ независимо от воли исследователя и даже от тех затемняющих обстоятельств, которые могут проистекать от ―способов данности‖ нам этих объектов. [стр. 45 ⇒]

8. Индивидуация и квантовая неопределѐнность. Возможность координатной индивидуации электронов, по существу, утрачивается при вероятностной интерпретации (квадрата модуля) волновой функции, поскольку в этом случае утрачивается представление об их однозначной пространственно-временной локализованности. Точечный электрон заменяется размытостью очень малых размеров. Правда, этим ещѐ не перечеркивается принципиальная возможность мыслить точечную локализованность электрона как некую объективность. Например, в работающем кинескопе мы ещѐ можем говорить о траектории пути электрона, поскольку в этом -5 случае неопределенность координаты Dх ” 10 см. Однако принцип неопределенности (ограничения точности наблюдения) указывает на экспериментальный (и в этом смысле вполне объективный) предел пространственно-временной локализации электрона с -13 точностью Dх ” 0,5 ´ 10 см. Неразличимость электронов при рассеянии является следствием этого факта. Но если идея координатной индивидуации электронов, вообще говоря, теряет смысл, то идея признаковой индивидуация остается, хотя индивидуация здесь будет уже не онтологическая, а гносеологическая, основанная на понятии о волновой функции (y-функции), являющейся математическим представителем физически наблюдаемых свойств электрона и, следовательно, абстракцией, однозначно описывающей электрон с точностью до квантовых состояний. В этом случае индивидуализируются не электроны, а их квантовые состояния – ―состояния движения‖ электронов, и, таким образом, отпадает потребность в обращении к какой-либо абстракции бесконечности, так как состояния движения электронов полностью определяются конечным набором квантовых чисел. Остается только одна абстракция, а именно та, согласно которой электрон отождествляют с его квантовым состоянием. Интервал этой абстракции предусмотрен соотношением неопределенностей. Последним и подчеркивается принципиальная важность различия между координатной индивидуацией и признаковой. При этом естественно приходит на ум возражение Канта против принципа тождества неразличимых на том основании, [170] что ―физические места совершенно безразличны к внутренним определениям вещей‖ . Так ли это? – вопрос дискуссионный. Кажется, однако, что пространственное положение электронов отнюдь не безразлично к их наблюдаемым свойствам (к их поведению). Об этом нам говорит другой основной принцип квантовой механики – принцип запрета (или, по выражению Германа Вейля, ―странный принцип Паули‖), связывающий свойства электрона с его отношением к определенному месту в пространстве – к квантовому состоянию в атоме, а также проверка теоремы Белла, показавшая, что ―предположение, что две частицы можно рассматривать как изолированные и независимые физические объекты только потому, что они движутся на большом [171] расстоянии друг от друга, в корне ошибочно‖ . По-видимому, всѐ это только указывает на полноту квантового описания с помощью волновой функции, а точнее, – на равносильность онтологической и гносеологической индивидуации электронов, если только верно, что выполнение принципа Паули для каких-либо микрообъектов влечет полное совпадение наблюдаемых свойств этих объектов и, таким образом, однозначно определяет их универсум как множественность неразличимых. Любопытно, что как раз на основании этой неразличимости Фейнберг уличает лейбницевский [172] принцип тождества неразличимых в ложности , а Вейль, напротив, на том же основании говорит [173] об истинности (подтверждаемости) этого принципа . Разгадка состоит, по-видимому, в неопределѐнной формулировке самого принципа. Я убеждѐн, что Лейбниц отделял проблему наблюдаемой неразличимости от проблемы тождества (о чѐм свидетельствует и Кант), хотя и называл свой принцип тождеством неразличимых. Неразличимость в его толковании имела не гносеологический (феноменальный), а онтологический (ноуменальный) смысл. Поэтому, говорит Кант, этот ―мнимый закон Лейбница есть не закон природы, а только аналитическое правило для [174] сравнения вещей посредством одних лишь понятий‖ . Но Кант, видимо, не понял, что принцип тождества неразличимых был для Лейбница (равно как и для стоиков) всего лишь другим выражением принципа индивидуации. 4.9. Индивидуация и парадокс Ришара. Для математики в отличие от физики абстракции имеют безусловную значимость. Они еѐ предмет, еѐ начала и еѐ метод. Математическая реальность ―открывается‖ в том же смысле, в каком посредством абстракции она ―создается‖. Природная реальность значима здесь лишь постольку, поскольку еѐ структуры представимы средствами математических структур и, таким образом, служат практическим подтверждением объективной ценности математических абстракций. Само собой понятное и безусловное для физики разделение универсумов на онтологический, принадлежащей природе, и гносеологический, принадлежащий физической еѐ картине, для математики становится условным. И тот, и другой универсумы (как и индивидуация элементов в них) создаются здесь какой-либо абстракцией, дополненной столь же абстрактной ―конструкцией‖ их элементов. Возможно, что это набор вычислимых функций, возможно, – понятие предельного перехода или нечто родственное им. Словом, онтологический универсум чистой математической теории нельзя считать данным от... [стр. 48 ⇒]

Разумеется, указанной выше классификацией не исчерпывается типологическая характеристика обобщений. В частности, если обратить внимание на семантическую новизну обобщения, исключающую его адекватную смысловую редукцию к понятиям исходного семантического поля, то обобщения дихотомически можно разделить на те, что порождают новые семантические единицы, и те, что их не порождают. Последние по существу дают лишь новые ―варианты‖ старых значений. По сравнению с первыми они имеют более простую синтаксическую структуру и часто являются их предельным случаем. Все индуктивные и все дедуктивные обобщения принадлежат к одному из таких типов, причѐм в смысле данной классификации некоторые дедуктивные обобщения оказываются более информативными, чем индуктивные. Исторически процесс развития понятий и теорий выражается в приращении знания посредством цепей обобщений, звеньями которых служат обобщения первого или второго типов. В цепях обобщений отражаются связи сущностей (абстракций) разных порядков. В зависимости от характера этих связей им соответствуют цепи обобщений или сохраняющие семантику исходных понятий, или, напротив, изменяющие первичную семантику. Примером первой цепи может служить последовательное обобщение понятия числа, основанное на метрическом представлении о числах (как знаках для ―единичных вещей‖, полученных в процессе счѐта или измерения). Эта цепь сохраняет семантику исходной концептуальной базы, хотя здесь приходится обобщать не только понятие о числе, но и понятие о числовых операциях в соответствии с принципом постоянства формальных законов. Цепь такого вида я назвал индуктивной, поскольку она не может быть [237] сколь угодно продолжаемой . Уже арифметика трансфинитных количественных чисел не удовлетворяет принципу постоянства формальных законов, а канторовский теоретикомножественный подход к общему понятию числа (какуниверсалии, полученной ―единым актом абстракции‖) служит хорошей основой для цепи обобщения второго типа, которая приводит к существенно новому пониманию арифметики натуральных чисел как арифметике мощностей конечных множеств, где каждая теорема о ―конечных числах‖ рассматривается как теорема о конечных множествах. В качестве другого примера цепи обобщения с изменяющейся семантикой исходных понятий можно назвать переход от классической логики к интуиционистской, изменяющий семантику логических связок, или переход от классической механики к релятивистской и к общей теории относительности. При этом общая теория получает законченную формулировку независимо от менее общей. Объективная значимость индуктивной цепи определяется в этом случае принципом соответствия для цепей обобщения с изменяющейся первичной семантикой, которые я назвалдедуктивными (или сходящимися ―в себе‖) цепями: любая дедуктивная цепь обобщения должна содержать в себе соответствующую индуктивную цепь в [238] качестве предельного случая . Индуктивная цепь обобщений – это в известном смысле естественная цепь, воспроизводящая филогенез мысли, своего рода ―биографию‖ понятия в исторической картине его развития. В дедуктивной цепи обобщений, напротив, нет истории, а есть только одна логическая связь понятий, имеющих нередко совсем иной смысл, чем соответствующие понятия родственной ей индуктивной цепи. Надеюсь, что этим кратким экскурсом в ―природу‖ обобщения я не слишком уклонился от основной темы этой главы. К тому же автор вправе указать на терминологию, существенную для обсуждаемой им темы, которую, ему не случалось встречать в чужих статьях или книгах (хотя дедуктивные обобщающие процедуры известны давно) и которая и идейно и методологически принадлежитинтервальному подходу. Теперь же пора возвратиться к обещанной истории вопроса. 6.3. Платон. Эмпиризм и платонизм – вот два беспримесных типа философской методологии науки, которые завещал нам античный гений. Эмпирики верят в наблюдение и опыт, платоники – в рассуждение и логику. Платоники видят в отдельных единичных вещах (в особенном) лишь тени абстракций. Эмпирики, напротив, в абстракциях видят лишь тени отдельных единичных вещей. Перефразируя выражение Рассела, можно сказать, что преодоление изнуряющей неопределѐнности этой альтернативы превращает философию в более высокое занятие, чем [239] наука или религия . Возможно, Платону одному из первых принадлежит осознание несовершенства индуктивных доказательств и сократовского метода познания путѐм анализа наводящих примеров. Правда, понятия чисто дедуктивного доказательства, основанного на законах и правилах логики, Платон не имел. Но его основная концепция ―познания в понятиях‖, применѐнная к математике, уже... [стр. 62 ⇒]

Но по завершении перехода к пределу кажется вполне естественным истолковать тождество в его формальном (логическом) аспекте, по принципу Лейбница, как единственную абсолютную (―последнюю‖) неразличимость, а все еѐ конечные приближения – как неразличимости относительные, обусловленные особенностями средств различения. Существенным теоретическим следствием указанного традиционного подхода является такая топология на универсуме, при которой структура универсума отделена (независима) от ―внешней‖ для нее практики измерений. Поэтому традиционная концепция строится не на интервальных, а на точечных образах. Она опирается, с одной стороны, на представление об универсуме как точечном множестве, а с другой – на далеко идущую гипотезу о возможности (трансцендентной) индивидуации всех элементов этого множества. Использование столь сильной абстракции индивидуации полностью согласуется с классической логикой рассуждений. Вместе с тем оно отвечает и существу дела, поскольку индивидуация большинства абстрактных объектов, вводимых в контексте теоретикомножеаственных идей, невозможна без использования трансцендентных понятий. Однако с точки зрения чисто гносеологической решение вопроса об индивидуации зависит от возможностей эффективной характеризации индивидуального, ведь то, что в онтологическом смысле существует как ―в-себе-бытие‖, не обязательно существует и для познания. В частности, в классическом континууме, который мыслится как завершѐнное точечное множество, каждая его точка имеет ―в-себе-бытие‖, но эффективное (числовое) представление имеет не каждая. Те, что не имеют индивидуализирующих описаний (а их большинство), как объекты познания не определены однозначно, их существование подразумевается, так сказать, absolute spectatis и соответствует трансцендентной абстракции индивидуации в еѐ онтологическом смысле. Использование столь сильной абстракции индивидуации полностью согласуется с классической логикой рассуждений, для которой индивидуация большинства абстрактных объектов, вводимых в контексте теоретикомножественных идей, невозможна без использования трансцендентных понятий. Но для эмпирической логики понятен и оправдан интерес к такой концепции тождества и индивидуации, которая зависит от возможностей эффективной характеризации индивидуального, ведь то, что в онтологическом аспекте допускается как ―в-себе-бытие‖, не обязательно имеет смысл в аспекте эмпирическом. Вот почему нас нередко беспокоит вопрос об объективности наших понятий: существует ли их содержание именно так, само по себе, или только как функция описания? С этой гносеологической позиции интересна именно такая интерпретация принципа тождества неразличимых, которая была бы адекватна феноменологическому фрагменту общей научной картины универсума, отражаясь, в частности, в логике наблюдаемых. В рамках такой логики у нас нет оснований приписывать трансцендентный смысл принципу тождества неразличимых. Даже абстракция отождествления выглядит в этом случае слишком сильной, слишком теоретической абстракцией. При условии, что мы интерпретируем наблюдаемые как сенсорные стимулы, нам остается только одна абстракция, релевантная представлению о тождестве неразличимых в пространстве опыта, – это абстракция неразличимости. 7.2. Абстракция неразличимости. Эта абстракция была сформулирована и принята в рамках интервального подхода для уточнения гносеологических ситуаций, в которых ответ на вопрос о содержании принципа тождества неразличимых даѐтся с учѐтом информационных возможностей познания, в частности, – с учѐтом актов восприятия (разрешающей способности) наблюдателя или какой-либо другой информационной системы. В определѐнном смысле абстракция неразличимости – это преобразование и обобщение лейбницевской метафизической идеи на эмпирические условия познания, чем и оправдывается введение специального термина ―абстракция неразличимости‖. Я ввѐл этот термин в 1976 г., хотя неявно сама абстракция [321] подразумевалась уже в моей более ранней статье . В отличие от концепции Фреге, в случае абстракции неразличимости понятие тождества ставится в ряд производных понятий, а за исходное принимается понятие неразличимости, в котором (в отличие от понятия тождества в его собственно логическом смысле) необходимо отражаются свойства познающей структуры, характеризующие еѐ способность к раздельному отображению образов внешней среды. Очевидно, что любая такая неразличимость есть неразличимость ―с точки зрения‖, совпадающей с точкой зрения соответствующей познающей структуры. При этом в отсутствии априорной информации об универсуме (предметной области) эмпирически реальный процесс отождествлений и различений реальных объектов опыта (в пространстве и во времени) детерминирован конечной информацией о наблюдаемых состояниях этих объектов. Естественно, что тождество по неразличимости в этом случае может изменяться от аспекта к аспекту (соответственно точке зрения), то есть является, как я уже отмечал, по... [стр. 77 ⇒]

Таким образом “Божественная комедия” могла бы стать наивысшим примером превращения суммы абстракций в сумму подобий и образов, где Память играла бы роль преобразующей силы, моста между абстракцией и образом. Но есть еще и другая причина для использования материальных подобий, указанная Фомой Аквинским в Summa; кроме использования в памяти, они также могут употребляться в поэзии, к примеру, когда Писание использует поэтические метафоры и говорит о духовных сущностях посредством их материальных подобий. Если представить себе искусство Данте как мистическое искусство, соединенное с мистической риторикой, то образы Туллия превратились бы в поэтические метафоры духовных вещей. Бонкомпаньо, как мы помним, утверждал в своей мистической риторике, что метафора была изобретена в Земном Раю. Предположение о том, что “взращивание” образов при использовании искусства памяти в благочестивых целях могло стимулировать творческую работу в искусстве и литературе, все же до сих пор оставляет необъясненным, как средневековое искусство могло быть использовано в качестве мнемонического в обычном смысле этого слова. Как, например, мог проповедник с его помощью запомнить детали проповеди? Или как мог ученик запомнить с его помощью текст, который он хотел удержать в памяти? Эта проблема была поставлена Берил Смолли при изучении жизни английских монахов XIV века, 36 в ходе которого она уделила внимание одной любопытной особенности в работах францисканца Джона Райдволла и доминиканца Роберта Холкота, а именно, их детальным описаниям “картин”, которые не предназначались для живописного воплощения, но использовались как инструмент для запоминания. Эти невидимые “картины” дают нам примеры невидимых образов памяти, которые хранились в ней, не требуя внешнего воплощения и использовались лишь для практических мнемонических целей. 36... [стр. 123 ⇒]

Как бы вы строили город? Смогли бы вы лично разработать план до последней мелочи? Вероятно, нет. Даже управление существующим городом не под силу одному человеку. Да, города работают (в основном). Они работают, потому что в городах есть группы людей, управляющие определенными аспектами городской жизни: водопроводом, электричеством, транспортом, соблюдением законности, правилами застройки и т. д. Одни отвечают за общую картину, другие занимаются мелочами. Города работают еще и потому, что в них развились правильные уровни абстракции и модульности, которые обеспечивают эффективную работу людей и «компонентов», находящихся под их управлением, — даже без понимания полной картины. Группы разработки программного обеспечения тоже организуются по аналогичным принципам, но системы, над которыми они работают, часто не имеют ана­логичного разделения обязанностей и уровней абстракции. Чистый код помогает достичь этой цели на нижних уровнях абстракции. В этой главе мы поговорим о том, как сохранить чистоту на более высоких уровнях, то есть на уровне системы. [стр. 182 ⇒]

В сохранившемся конспекте одного из последних своих выступлений А. Н. Леонтьев писал: «Личность =/^= индивид; это особое качество, которое приобретается индивидом в обществе, в цело-купности отношений, общественных по своей природе, в которые индивид вовлекается... Иначе говоря, личность есть системное и поэтому «сверхчувственное» качество, хотя носителем этого качества является вполне чувственный, телесный индивид со всеми его прирожденными и приобретенными свойствами... С этой точки зрения проблема личности образует новое психологическое измерение: иное, чем измерение, в котором ведутся исследования тех или иных психических процессов, отдельных свойств и состояний человека; это — исследование его места, позиции в системе, которая есть система общественных связей, общений, которые открываются ему; это — исследование того, что, ради чего и как. использует человек врожденное ему и приобретенное им (даже черты темперамента и уж, конечно, приобретенные знания, умения, навыки... мышление)» 66. Значение этих положений велико. Как справедливо замечает А. Г. Асмолов, данная в них характеристика предмета психологии личности «представляет собой пример той абстракции, развертывая которую можно создать конкретную картину психологии личности» 67. Обратим внимание на следующие основополагающие моменты леонтьевских абстракций. Во-первых, на решительную констатацию несовпадения личности и индивида; во-вторых, на то, что личность есть приобретаемое в ходе жизни в обществе особое, психологическое измерение, качественно иное, нежели то, в котором предстают отдельные психические процессы; в-третьих, на то, что это измерение является системным и потому «сверхчувственным» качеством, и, в-четвертых, на то, что исследование личности должно заключаться в изучении общений, позиции и того, что, ради чего и как использует человек все врожденное и приобретенное им. Полностью соглашаясь с этими утверждениями, к некоторым из которых мы будем еще возвращаться, 54 следует, однако, признать, что ни в них, ни в дальнейших исследованиях этого русла не дается четкого ответа на вопрос: в чем цель и назначение выделенного «измерения» личности? Констатируется лишь, что это измерение — новое,системноорганизованное, сверхчувственное, возникающее в общественных отношениях •и т. д. Изучая эти особенности, мы, разумеется, значительно продвинемся в понимании человеческой личности, но останемся по-прежнему в неведении относительно того, чему в конечном итоге служит, какова точка приложения этого измерения. Могут возразить, что эта точка, более того, целый ряд этих точек уже даны в вышеприведенных абстракциях: это определение позиции, общений, использование унаследованных и благо• приобретенных особенностей. Все это, несомненно, ключевые моменты, важнейшие функции личности, понимаемой в таком случае в качестве «управителя» психических процессов и отношений. Однако по-прежнему остается... [стр. 48 ⇒]

Мир действительно есть, он – сущее, он существует и логика метафизического сознания приводит нас к представлению о мире как Едином, как некоей единой вещи, единой в силу ли ее единой субстанции, в силу ли космологической центрированности, в силу ли единообразия законов во Вселенной, в силу ли неких единых овеществленных форм, что, собственно, и является более общим выражением для утверждения о существовании единообразных законов. Поэтому метафизическое сознание не может быть отвергнуто или опровергнуто и заменено другим, чисто религиозным, чисто мифологическим, историческим, и т. д. У него свой предмет – вещь, тело, объект, созерцаемый в пространстве, а затем абстрагируемый в мировоззрение, в воззрение абстрактной, единой телесности мира как вечного пространства, в идеале – четырехмерного пространства, или «закольцованного» трехмерного пространства (в средневековом миросозерцании – пространства пространств, в котором, невидимом, находятся наши обычные видимые пространства). Можно сказать, что у метафизики предмет реален, а метод ее абстрактен. Метафизическое сознание сопричастно бесконечности лишь в абстракции, и в этом его сущностное отличие от исторического и мифического, философского и гностического, религиозного и «в вере», имеющих прямой, чувственный или интуитивный выход в бесконечное. В метафизике бесконечность – это беспредельность, определение которой отрицательно. В истории, философии и религии бесконечное это одновременно единое и тотальное, охватываемое и ускользающее от определения. Естествознание выросло из метафизики. Для этого оно освоило индуктивноэкспериментальный метод, оставив в центре своего внимания объектность, вещность, телесность, усилив и развив абстракции субстанциальности и законосообразности, отказалось от установки на поиск абсолютного, единого (Абсолюта, Единого), вернее, отложило этот поиск до тех времен, когда будут в полной мере изучены выделенные им конкретные, частные предметы естественных наук. Таким образом, естествознание и весь пафос научного развития в XVI-XX веках были сориентированы на углубленное изучение вещей мира, на исследование микроструктуры мира как пространства вещей, тел, объектов, предметов, включая и предметы самих наук «естественной системы». Но естествознанию и его «позитивному» методу пришлось отвергнуть, деактуализировать, отодвинуть в неопределенное будущее вопрос о синтезе единой картины мира, мира как Единого. Конечно, в субъективном стремлении создать единую картину мира, именно метафизическую, а не только антропологическую, религиозную и т.д., недостатка не было, но эти попытки не увенчались успехом, так как были несовместимы с основной установкой естественнонаучного сознания на углубление, микроструктурирование и анализ, а не на синтез и макроконструирование (это первая причина); а также из-за незавершенности, незрелости отдельных наук, вавилонского столпотворения научных языков (это вторая причина). По мере выдавливания из естествознания метафизической установки на мировоззренческий синтез происходила имманентизация и примитивизация основополагающей пространственно-временной модели метафизики, превращение ее в научное мировоззрение. Мир уже не мыслился как четырехмерный континуум тел (то же самое – мир трансцендентный), он стал мыслиться как трехмерный континуум тел, движущихся в абстрактном, но парадоксально реальном времени. Сам мир как целое остался вечным и бесконечным, и потому никуда не двигался (т.е. время, абсолютное и универсальное время, было как бы анулировано, ушло за кадр), зато движение трехмерных тел объяснялось через время, но реальное время приобретало вспомогательный, технический характер. Мировоззрение Барокко в силу этой инфляции реального времени в «естественной системе» стало мировоззрением вселенского хаоса, обнимающего собой локальные микрокосмы, мировоззрением вселенской пустоты и бессмыслицы, повергавшей в ужас 153... [стр. 153 ⇒]

Это условие было бы невыполнимо, если бы «естественное» мировоззрение принудило нас к тому, чтобы признать теорию просто необосновываемой или бессмысленной. Существует допущение, принимаемое часто как само собой разумеющееся и практически не требующее доказательств: физические данные есть все, что непосредственно доступно познанию. Чувственные данные: цвет и звук, осязательные и температурные ощущения, запах и вкус, — только это непосредственно доступно познанию. Другое, на- пример обстоятельства душевной жизни, может быть выведено из этих первичных данных, но вследствие этого оказывается несколько ненаде> ; ным. Н;> феноменологический анализ никоим образом не подтверждает этого предположения. Ни содержательный, ни генетический анализ не дает нам права предпочесть чувственное восприятие эмоциональному. В чисто генетическом отношении как онтогенез, развитие индивидуального сознания, так и филогенез, развитие родового сознания, свидетельствуют, что те данные, которые чаще всего рассматривают как, начало познания действительности, суть лишь относительно поздний продукт, и что для приобретения всего человеческого опыта был необходим тяжелый и длительный процесс абстракции. Любое непредвзятое психологическое наблюдение оворит о том, что первые переживания ребенка суть эмоциональные переживания 10 . Восприятие «вещей» и их «качеств» вступает в свои права позже. Решающее значение здесь имеет язык. По мере того как мы начинаем воспринимать мир не только во впечатлениях, но и придаем этим переживаниям языковое выражение, растет сила предметного представления 11 . Но она не может царствовать в одиночку. Это доказывается тем обстоятельством, что любое языковое выражение есть и остается «метафорическим» выражением. В организме языка метафора является необходимым элементом, бео него язык сделался бы безжизненным и застыл бы в некую условную знаковую систему. Но даже собственно теоретическое мировоззрение, мировоззрение философии и науки отнюдь не начинает с того, чтобы рассматривать Вселенную как воплощение «физических» обстоятельств. Понимание космоса как системы тел и понимание происходящего как действие простых физических сил пришло позже; мы можем проследить истоки этого миропонимания до XVII в. Платон начинает одно из доказательств бессмертия души с рассмотрения 53 того, что душа есть «начало всякого движения»; если считать, что душа угасает, то космос должен прийти к состоянию покоя. У Аристотеля эта мысль являлась столпом всей космологии. Если небесные тела удерживаются в вечном движении, то это имеет лишь то основание, что существует некая первичная душа, от которой происходит это движение. Еще Джордано Бруно, провозвестник новой коперниканской картины мира, объявлял учение об одушевленности небесных тел убеждением, с которым согласны все философы. В первый раз мысль о математическом и механистическом космосе встречается у Декарта, и с тех пор она неудержимо распространяется. Но эта мысль возникает последней, а не первой. Она стала продуктом абстракции, к которому наука была вынуждена прийти в своем стремлении исчислить природные явления и господствовать над ними. С помощью этой мысли человек пытается, как заявлял сам Декарт, стать «господином и владельцем природы» (maitre et possesseur de la nature). Физическая «природа» вещи есть та, которая все время повторяется одинаковым образом и которая в этом повторении подчиняется жестким, непреложным законам. Она есть то постоянное и самотождественное, что мы можем выделить из доступных нам феноменов. Но все отделенное и выделенное таким образом есть лишь продукт теоретической рефлексии, «terminus ad quern»*, а не «terminus a quo»**, конец, а не начало. Правда, сама наука должна решиться пройти этот путь до конца. Она не только все больше вытесняет все «личное», но стремится к такой картине мира, где оно полностью исключено. Она достигает своего намерения только путем отказа от мира Я и Ты 12 (ср. Шредин-гер 48 *). Астрономический космос, видимо, был первым, где этот метод испытал высочайший триумф и окончательную победу. Представление о «душах планет», которое первоначально полностью владело Кеплером, отступало все больше по мере того, как он продвигался вперед в создании подлинно математической теории движения планет. У Галилея это представление практически объявляется чистым вымыслом. Философия Нового времени идет по этому пути еще дальше. Она потребовала исключения «оккультных» психических качеств не только из астрономии и физики, но также... [стр. 21 ⇒]

Именно очень яркие, насыщенные аффектом процессы могли бы указывать на особенно большую затрату энергии, а поэтому на особенно длительный период реституции или течения вторичной функции. Воздействие вторичной функции на психический процесс Гросс представляет себе как поддающееся наблюдению специфическое влияние ее на последующий ассоциативный процесс, и притом так, что выбор ассоциаций до некоторой степени ограничивается «темой», данной в первичной функции, то есть так называемым «главным представлением». Действительно, несколько позднее, как мне в моих собственных экспериментальных работах, так и нескольким ученикам моим в соответствующих исследованиях пришлось установить явления персеверации /38- С.374-551/, обнаруживающиеся после очень ярких представлений явления, которые могут быть доказаны цифровыми данными. Мой ученик Эбершвейлер, исследуя процесс речи, установил то же самое явление в ассонансах и агглютинациях. /73- LXV. S.240-271/ Кроме того, патологический опыт показывает нам, как часто встречаются персеверации при тяжких повреждениях мозга, как-то: при апоплексиях, атрофических и иных состояниях повреждения. Вероятно, их следует приписать именно этой затрудненной реституции. Поэтому гипотеза Гросса является весьма правдоподобной. И вполне естественно поставить вопрос: не существуют ли такие индивиды или даже типы, у которых период реституции, то есть вторичная функция, оказывается продолжительнее, чем у других, и нельзя ли из этого вывести целый ряд своеобразных психологии? В каждую данную единицу времени краткая вторичная функция влияет гораздо менее на течение последовательных ассоциаций, нежели продолжительная. Поэтому в первом случае первичная функция может осуществляться гораздо чаще. Психологическая картина этого случая являет поэтому, в виде особенности, быструю и все возобновляющуюся готовность к действию и реакции, то есть своего рода отклоняемость, склонность к поверхности сочетаний, недостаток глубоких и прочных связей и, поскольку от этих связей ожидается известная значительность, - некоторую бессвязность. Но, в противовес этому, в ту же единицу времени обнаруживается натиск множества новых тем, впрочем нисколько не углубляющихся, так что на поверхность всплывают и чужеродные, и разно-ценные элементы, вследствие чего возникает впечатление «нивелирования представлений» (Wernicke). Такое быстрое следование одной первичной функции за другою исключает ео ipso переживание аффективной ценности представлений, и поэтому аффективность только и может быть поверхностной. Но в то же время это же создает возможность быстрого приспособления и смены установок. Собственно процесс мышления или, лучше сказать, абстракция страдает, конечно, от краткости вторичной функции, ибо процесс абстракции требует того, чтобы совокупность исходных представлений и их последующих воздействий имела большую длительность и устойчивость, то есть он требует более продолжительной вторичной функции. Без нее не может состояться никакое углубление и никакая абстракция отдельного представления или группы представлений. Более быстрое восстановление первичной функции обусловливает повышенную способность реагировать, правда не в смысле интенсивности, а в смысле экстенсивности, и вследствие этого - мгновенное восприятие непосредственной данности, но лишь в ее поверхностном, а не глубоком значении. Эта черта производит впечатление отсутствия критики или, в зависимости от обстоятельств, - отсутствия предрассудков, впечатление предупредительности и понимания, а в иных случаях - впечатление бестолковой бесцеремонности, бестактности и даже насильственности. Слишком легкое проскальзывание мимо того, что имеет более глубокое значение, производит впечатление известной слепоты по отношению ко всему, что не лежит на самой поверхности. Быстрая способность реагировать проявляется, между прочим, в виде так называемого присутствия духа и отваги, доходящей... [стр. 191 ⇒]

Кроме непосредственной связи с опытом картина мира имеете ним опосредованные связи через основания теорий, которые образуют теоретические схемы и сформулированные относительно них законы. Картину мира можно рассматривать в качестве некоторой теоретической модели исследуемой реальности. Но это особая модель, отличная от моделей, лежащих в основании конкретных теорий. Во-первых, они различаются по степени общности. На одну и ту же картину мира может опираться множество теорий, в том числе и фундаментальных. Например, с механической картиной мира были связаны механика Ньютона — Эйлера, термодинамика и электродинамика Ампера — Вебера. С электродинамической картиной мира связаны не только основания максвелловской электродинамики, но и основания механики Герца. Во-вторых, специальную картину мира можно отличить от теоретических схем, анализируя образующие их абстракции (идеальные объекты). Так, в механической картине мира процессы природы характеризовались посредством таких абстракций, как «неделимая корпускула», «тело», «взаимодействие тел, передающееся мгновенно по прямой и меняющее состояние движения тел», «абсолютное пространство» и «абсолютное время». Что же касается теоретической схемы, лежащей в основании ньютоновской механики (взятой в ее эйлеровском изложении), то в ней сущность механических процессов характеризуется посредством иных абстракций, таких, как «материальная точка», «сила», «инерциальная пространственно-временная система отсчета». Аналогичным образом можно выявить различие между конструктами теоретических схем и конструктами картины мира, обращаясь к современным образцам теоретического знания. Так, в рамках фундаментальной теоретической схемы квантовой механики процессы микромира характеризуются в терминах отношений вектора состояния частицы к вектору состояния прибора. Но эти же процессы могут быть описаны «менее строгим» образом, например в терминах корпускулярно-волновых свойств частиц, взаимодействия частиц с измерительными приборами определенного типа, корреляций свойств микрообъектов относительно макроусловий и т.д. И это уже не собственно язык теоретического описания, а дополняющий его и связанный с ним язык физической картины мира. [стр. 100 ⇒]

Идеальные объекты, образующие картину мира, и абстрактные объекты, образующие в своих связях теоретическую схему, имеют разный статус. Последние представляют собой идеализации, и их нетождественность реальным объектам очевидна. Любой физик понимает, что «материальная точка» не существует в самой природе, ибо в природе нет тел, лишенных размеров. Но последователь Ньютона, принявший механическую картину мира, считал неделимые атомы реально существующими «первокирпичиками» материи. От отождествлял с природой упрощающие ее и схематизирующие абстракции, в системе которых создается физическая картина мира. В каких именно признаках эти абстракции не соответствуют реальности — это исследователь выясняет чаще всего лишь тогда, когда его наука вступает в полосу ломки старой картины мира и замены ее новой. Будучи отличными от картины мира, теоретические схемы всегда связаны с ней. Установление этой связи является одним из обязательных условий построения теории. Благодаря связи с картиной мира происходит объективация теоретических схем. Составляющая их система абстрактных объектов предстает как выражение сущности изучаемых процессов «в чистом виде». Важность этой процедуры можно проиллюстрировать на конкретном примере. Когда в механике Герца вводится теоретическая схема механических процессов, в рамках которой они изображаются только как изменение во времени конфигурации материальных точек, а сила представлена как вспомогательное понятие, характеризующее тип такой конфигурации, то все это воспринимается вначале как весьма искусственный образ механического движения. Но в механике Герца содер13 жится разъяснение , что все тела природы взаимодействуют через мировой эфир, а передача сил представляет собой изменение пространственных отношений между частицами эфира. В результате теоретическая схема, лежащая в основании механики Герца, предстает уже как выражение глубинной сущности природных процессов. Процедура отображения теоретических схем на картину мира обеспечивает ту разновидность интерпретации уравнений, выражающих теоретические законы, которую в логике называют концептуальной (или семантической) интерпретацией и которая обязательна Для построения теории. Таким образом, вне картины мира теория не может быть построена в завершенной форме. Картины реальности, развиваемые в отдельных научных дисциплинах, не являются изолированными друг от друга. Они взаимодействуют между собой. В этой связи возникает вопрос: существуют ли более широкие горизонты систематизации знаний, формы их систематиза... [стр. 100 ⇒]

Здесь мы сталкиваемся с одной из важнейших особенностей принципов измерения. Их система вводит идеализированную и весьма общую схему экспериментально-измерительных процедур, посредством которых выявляются существенные черты исследуемой реальности Но вместе с этой схемой, а вернее, в соответствии с ней создаются представления физической картины мира. Процессы перестройки фундаментальных представлений и принципов науки в научных революциях XIX — начала XX в. остро поставили вопрос о критериях, в соответствии с которыми эти представления и принципы включаются в научную картину мира и отождествляются с исследуемой реальностью. На этапе классической науки считалось, что фундаментальные научные абстракции и принципы должны удовлетворять двум критериям: 1) быть очевидными и наглядными, 2) согласовываться сданными опыта. Но развитие науки продемонстрировало недостаточность этих критериев 2 . В поисках новых подходов к проблеме выбора фундаментальных научных абстракций в философии науки конца XIX — начала XX в. возникли и получили определенное распространение в среде естествоиспытателей конвенционализм и эмпириокритицизм. Конвенционализм рассматривал фундаментальные научные абстракции как конвенции, соглашения между членами научного сообщества, позволяющие удобным способом описывать факты. Что же касается эмпириокритицизма, то уместно вспомнить, что теоретические принципы и понятия он толковал как сжатую сводку опытных данных (наблюдений), подчеркивая, что эти понятия и принципы позволяют систематизировать опыт, но их нельзя считать образами сущностей, находящихся позади наблюдений. Оба философских направления, подчеркивая условность и изменчивость научных абстракций, отрицали их объективное содержание, считали, что фундаментальные абстракции науки есть не более чем удобный и полезный в определенных рамках способ упорядочивания и систематизации опытных данных. Взгляды сторонника конвенционализма, известного в среде естествоиспытателей математика и физика А. Пуанкаре, а также лидера эмпириокритицизма Э. Маха оказали определенное влияние на творчество А. Эйнштейна. Однако, солидаризируясь с ними в критике прямолинейного онтологизма, он категорически не был согласен с трактовкой фундаментальных научных понятий и принципов только как условных соглашений, удобных для описания опытных данных. Он был убежден в объективности законов природы и цели науки видел в их теоретическом описании. Отстаивая идеал объективной ис... [стр. 138 ⇒]

В ответ на световые раздражители мозг выдвигает предположение-догадку, «гипотезу» объекта, и тогда сенсорные данные стягиваются, оседают на категориальной конструкции, складываясь в реальную форму. Как и в картине Клее, реальность всплывает из сумеречного хаоса беспредметности. Другая картина как будто не выходит за пределы абстракции, но также отсылает к внешней реальности – музыке. «Старинное звучание. Абстракция на черном фоне» (1925, Базель, Художественный музей) – композиция из расположенных рядами квадратов, заполненных тускло мерцающими тонами. Эти клетки, как будто прочерченные неверной рукой по мягкой основе, слегка сдвигаются, изгибаются. В центре они ярко освещены, а к краям блекнут, уплывая в темноту. То ярко сияющие, то меркнущие квадратики, подвижные, хотя и плотно пригнанные друг к другу, вызывают ассоциации с перебором клавиш клавесина. Клее, бывший почти профессиональным музыкантом, видимо обладал исключительным даром синестезии, во всяком случае, его умение передавать музыкальные звучания в красках не имеет себе равных. Цвета сложных, приглушенных оттенков (все краски проложены по черной основе) словно подернуты патиной, «утоплены в прошлом», и как будто случайные вздутия, надломы красочной поверхности усиливают это ощущение антикварной драгоценности. Живопись и музыка приведены в полное соответствие, то есть звук стал зримым, а краска зазвучала, впитала в себя голоса старинных инструментов. Художнику вновь удалось «сделать видимым» невидимое. Приемы работы Клее, весьма разнообразные, проистекали из убежденности художника в том, что произведение искусства должно следовать законам природы и не имитировать законченные формы, а воспроизводить сам процесс их зарождения и развития. Абстракцию он понимал как нечто, лежащее за пределами собственно визуального, как некую силу, предшествующую творению – Urbildliche. Эта сила сосредоточена в точке, подобно сингулярному состоянию материи до Большого взрыва, или гамете, содержащей в себе программу развития организма: «Точка, рассматриваемая динамически, как активное начало; нарастание энергии, направленной вовне, в различные стороны, неукротимо определяет ориентированность движения. Восхождение точки к центральной ценности есть обозначение момента космогенеза. Этот процесс соответствует идее всякого начала: рождения, излучения, вращения, взрыва, вспышки фейерверка, снопа»69. Животворящая сила, управляющая процессами художественного морфогенеза, незрима, но опознается в произведении по следам своего движения. В акварели «Избранный город» (1927, Мюнхен, частное собрание) бегущие меандрами линии выталкивают из своих переплетений, то есть находят, «избирают» вид удаленного городка, где в тесных улочках строения толпятся, перекрывают друг друга и спускаются по холму вниз, к синей полосе реки. Овал луны, «избранный» тем же методом, кажется то ли островком, оторвавшимся от поселения, то ли зеркалом, принявшим в себя его облик. Ведь у Клее природные и человеческие создания творятся по одной и той же программе, и мерцания небесного светила подобны призрачному видению города в полутьме. Во всяком случае, то и другое является, возникает по прихоти линии, прокладывающей свой путь. Пронизанный динамикой рисунок Клее обретает свойства хореографии: линия идет то мерным шагом, то сбивается с такта, высоко подпрыгивая или долго кружась на месте. Наш глаз следит за траекторией точки, вначале путаясь в ее меандрах, а затем обнаруживая в возникающих пересечениях образы городов, замков, цветущей флоры, рыб, причудли... [стр. 69 ⇒]

Таким «внутренним пейзажем» являются его большие полотна из серии «Театры памяти», где человеческие фигурки, набросанные в манере ар брют, взяты в некие капсулы, «воздушные пузыри», плавающие в пучине абстракции. Они как будто блуждают в лесной чаще или всплывают из глубоководья, продираются сквозь густые переплетения, нагромождения обломков, едва уклоняясь от их толчков. Человечки окликают друг друга, спорят, насмехаются, бахвалятся, а то дрожат от страха («Переплетающиеся видения», 1976, частное собрание; «Неопределенные ситуации», 1977, частное собрание). В «Дешифровщике» (1977, Сент-Этьен, Музей современного искусства) поместившийся в самом центре персонаж как будто пытается «дешифровать» (то есть понять, а значит – увидеть) надвигающиеся на него со всех сторон отрывочные формы – следы, знаки природной и человеческой деятельности. Заключенный в вытянутый прямоугольник, он как будто выхвачен из невнятного хаоса неким проявляющим оптическим устройством. В таких картинах, как и в других сериях, фигуры разных размеров заключены в собственное пространство, так что зрение приходится постоянно перенастраивать, выбирая нужный план предполагаемой перспективы: «Шкала меняется от одной зоны к другой, как при регулировке бинокля. Отсюда проистекает эффект пространства, скомпонованного из различных планов, или из выгородок, где верх и низ, далекое и близкое весьма неопределенны»76. Масштаб фигур задает меру пространства, продавливает плоскость на определенную глубину, так что в восприятии возникает некое складное пространство, состоящее из выдвижных компартиментов. Для Дюбюффе видение и мышление были тесно взаимосвязаны, и свою задачу он видел в том, чтобы, изменив видение, освободив его от коросты затвердевших привычек, дать толчок мысли, побудить ее к действию. Образы, хранящиеся в нашей памяти, свернуты, сжаты до общих очертаний и, как правило, связаны с обозначающими их понятиями. По мнению этого первооткрывателя art brut, человек с улицы, царапающий свои каракули на стене, прямо и непосредственно передает то, что видит в своем сознании, и его пример весьма поучителен для профессионального художника: Неумелые, кривые рисунки, по мысли Дюбюффе, возвращают мировосприятие к его докультурным истокам, то есть к врожденным свойствам сознания: «Поставленная цель – изменить мышление, и для ее достижения необходимо лишить его основного инвентаря. Предложить ему другие опорные категории, отличные от тех, которыми оно пользуется. То есть категории нестабильные, изменчивые, переливчатые. У искусства нет других задач, кроме задачи изменения мышления»77. Свои как будто абсолютно беспредметные картины Дюбюффе вовсе не мыслил как абстракции. В серии 1980-х годов под названием «Mire» он исходил из двойного значения слова mirer – прицеливаться, всматриваться и отражать, воспроизводить (отсюда – miroir, зеркало, отсюда же – mirage). Таким образом, в картинах, где летят стремительные прочерки красного цвета, перекрещиваются лучи, кружатся овалы, соединяют в себе двойное видение – «с одной стороны, точку прицеливания (то есть фокализацию глаза в точке континуального поля), а с другой – вид отражений в зеркале»78. В самом деле, пристально вглядываясь, вонзаясь в одну точку, глаз теряет из виду не только окружение, но и самый объект, то есть фактически приходит к абстракции. Микросъемка, сильное фотоувеличение дают тому простой и убедительный пример. Но и при поворотах зеркала в его раму попадают стремительно несущиеся объекты; их мгновенные перемещения, мелькание ярких рефлексов дают ту же абстракцию: твердые, устойчивые очертания размываются в потоке отражений («Ход 76... [стр. 73 ⇒]

Дюбюффе фиксирует некие особые состояния созерцания, при которых объект колеблется на грани зримого и незримого, то пропадает в пучине абстракции, то выныривает на поверхность. Поэт Жан Полан, поддерживавший направление informel, к которому принадлежал Дюбюффе, приводил пример таких позиций видения, в которых окружающая среда, оставаясь в поле зрения, переходит в иное качество. Достаточно лечь на землю, чтобы разглядеть вблизи необычный, хаотичный мир трав и комочков земли, прозрачных крыльев насекомых. Стоит задержать взгляд на том, мимо чего он обычно проскакивает, – «проблеск света вдоль коры, складка листа, волнение водорослей под водой», а еще лучше – припомнить, как видится привычное окружение в момент пробуждения: «зигзаг, вспышка, осколок чего-то, какое-то плетение из веточек, куски квадратов и ромбов, зацепившиеся за плинтус, туман, в котором мелькают световые лучи. Что это? Всего лишь отбросы, обломки. И, однако же, именно в этом – правда. Обломки несут на себе остальной мир. Отбросы присутствуют реально»79. Полан видел в бесформенности адекватное представление материального субстрата реальности, ее «допредметного» бытия. Можно сказать и иначе: это реальность уже существующая, но еще не опознанная человеком, не проясненная в его дремлющем сознании. Следует все же отметить, что, создавая свои абстракции (за «Mires» последовали «Nonlieux»), Дюбюффе все дальше отходил от идеи варьирующегося видения и меняющего свои позиции мышления, приближаясь к солипсистским представлениям о замкнутом в себе, незрячем сознании. Название «Non-lieux» («He-места») настаивает на этом «невидении – неведении». Исчезли и персонажи, и создаваемое ими пространство. Остались только некие сполохи, пролеты полос по черному фону, единственным денотатом которых могут быть ощущения световых вспышек при закрытых глазах («Истекание бытия», 1984, Марсель, музей Кантини; «Идеоплазма V», 1984, Фонд Жана Дюбюффе). Объявив «бытие секрецией нашей мысли»80, художник признавал, что подобные работы понятны лишь ему самому. Интерес к человеческому видению, его предпосылкам и условиям весьма типичен для искусства XX века. В ходе экспериментов с восприятием делали свои открытия Пикассо и Брак, Эрнст и Миро, Дюшан и Пикабиа, Делоне и Купка, Де Кирико и Моранди, Мохой-Надь и Альберс. С особой остротой проблема соотношения видимого и невидимого вставала в абстрактном искусстве. В послевоенный период, во всяком случае, абстракция часто понималась не как беспредметность, а как допредметность, как энергетический поток, предшествующий образу. Поразительные эффекты достигались в направлении оп-арта. Оптическое самодвижение геометрических структур – встряски, потоки, вращения, безудержно затягивающие глаз, – основывались на известных в психологии зрительных иллюзиях. Особым успехом пользовались периодические системы и возникающие при их пересечении эффекты волнового движения, сломов контура, расслоения плоскостей. Реальная форма, нанесенная художником на плоскость, служила лишь генератором формы виртуальной, творимой самим глазом. Графические структуры действовали как пусковой механизм, побуждающий зрительный аппарат к самостоятельной работе, к созданию нематериальных, кажущихся, но, тем не менее, видимых всеми людьми конфигураций. Художники подчеркивали, что обращаются не к психологии личности, не к ее мировоззрению и культуре, а к физиологии зрения. Этот низший, базисный уровень перцепции примерно одинаков у всех людей, что гарантирует стандартные реакции, а значит – идентичность «сверхсенсорных» картин. «ЧЕЛОВЕ79 80... [стр. 74 ⇒]

Оставлю пока вопрос о том, насколько верно выражение «абстрактное» характеризует эти особенности современного искусства. В современной науке абстракция, вне всякого сомнения, играет ведущую роль. Поэтому я сначала вкратце опишу этот процесс, разъясню смысл его внутренней необходимости и покажу, что современная наука в решающей мере обязана ему своими огромными успехами и ни один человек, если только он вообще заинтересован в прогрессе науки, не может желать повернуть этот процесс вспять. Потом я попытаюсь проследить, происходит и происходило ля нечто подобное в развитии современного искусства. Я ограничусь только тем, что попробую провести указанную аналогию более детально, чем это обычно делается. Должен, кроме того, подчеркнуть, что я, по сути дела, некомпетентен решать подобный вопрос, ибо знаю положение в искусстве лишь из вторых рук, никогда не изучал его основательно и боюсь оказаться поверхностным судьей. Я вполне сознаю также, что, занимаясь таким сопоставлением, я могу говорить только о небольшой, быть может даже совершенно незначительной, части обширной проблемы «абстрактное искусство». Но ведь моя задача — только положить начало дискуссии. В качестве первого примера тенденции к абстрактности в современной науке приведу развитие биологии. Раньше, например на исходе XVIII века, биология состояла из двух частей, зоологии и ботаники. Ученые описывали многообразные формы живых существ, констатировали сходства и различия, конструировали системы родства и пытались систематизировать всю эту массу явлений. Однако даже это естествознание, целиком обращенное к непосредственному восприятию жизни, не могло обойтись без поисков единой обобщающей точки зрения, которая позволила бы охватить общим пониманием различные формы жизни. Так, Гёте, которого всякая абстракция, как он говорил, пугала, искал прарастение, так сказать, прототип растения, из которого можно было бы вывести и понять все другие. И Шиллер должен был затратить немало труда, чтобы объяснить Гёте, что прарастение — это идея, идея растения, и тем самым все-таки тоже абстракция 96. Следующая эпоха увидела общий принцип различных организмов прежде всего в некоторых биологических функциях — в метаболизме, воспроизводстве и т. д. Был поставлен вопрос о физико-химических процессах, с помощью которых организм осуществляет эти функции; в результате наука с необходимостью внедрялась в сферу мельчайших частей организма, в сферу молекулярной биологии. Наконец, в самое последнее время была найдена фундаментальная, общая всему живому структура — нуклеиновая кислота, молекулярная нить, которую можно наблюдать с помощью микроскопа предельно высокой разрешающей способности. Можно доказать, что она является основной составной частью всей живой материи. На этой молекулярной нити, подробным строением которой нам здесь, разумеется, незачем заниматься, химическим языком записана вся наследственная информация соответствующего организма. В процессе воспроизведения новый организм образуется, следуя этому тексту. Эту молекулярную нить, нуклеиновую кислоту, можно, если угодно, сравнить с прарастением Гёте, но и тогда молекулярная биология останется наукой, имеющей дело со сложнейшей химической структурой, к которой нельзя, разумеется, иметь столь же непосредственное отношение, как к отдельному живому существу. На примере описанного здесь в общих чертах исторического процесса можно уже ясно распознать элементы, обусловливающие тенденцию к абстрактности. Понять означает найти связи, увидеть единичное как частный случай чего-либо общего. Но переход к общему есть всегда уже переход к абстрактному, точнее, переход на более высокий уровень абстрактности. Обобщая, мы объединяем множество разнородных вещей или процессов, рассматривая их с одной определенной точки зрения, стало быть, отвлекаясь — иными 96 88 См. статью «Картина природы у Гёте и научно-технический мир» — наст, изд., с. 306–323. [стр. 147 ⇒]

(Академия Иогансона в Санкт-Петербурге была названа в его честь.) Поколение учеников, на десять – двадцать лет младше Иогансона, включая Мухо и Ротницкого, в 1950-х и 1960-х гг. писали весьма типические, узнаваемые морские пейзажи, характерной чертой которых были главным образом тяжелые формы, помещенные в устойчивый ровный свет, созданный густыми импрессионистскими мазками. Оглядываясь назад, я бы добавил, что они выглядели типичными представителями советского реализма середины XX в. Поступив так, я задал бы определенный контекст и открыл путь более широким сравнениям. Был ли Мухо в действительности лучше, чем другие художники? Являлся ли он лучшим советским маринистом? Лучшим советским маринистом середины XX в.? Лучшим советским маринистом середины XX в. в Ленинграде? На самом деле нет, он таковым не был. Он был всего лишь достаточно компетентным для того, чтобы быть включенным в список сотни наилучших художников ленинградских импрессионистов. А американский маринист Джон Лоран? Он был представителем поколения американских маринистов, которые работали в диапазоне стилей начиная от реализма XIX в. до того, что Беттс называет «экспрессивная абстракция». Беттс вопроизводит репродукцию картины Лорана под названием «Finisterre», на которой изображены скалы и горизонт, но которая скорее ближе Джону Марину (1870– 1953), чем Джону Мартину (1789–1854)11. К подобным художникам можно отнести акварелиста Франка Вебба, фигуративную живопись Бальконба Грина (1904–1990), Дона Стоуна, стильного Стивена Этньера (1903–1984) и самого Эдварда Беттса (род. в 1920 г.), автора «Творческих морских пейзажей», чья картина «Ночное настроение – Монеган» (1953) представляет собой один из ранних примеров американской морской «экспрессивной абстракции»12. Этньер, возможно, является наиболее изобретательным Betts, Creative Seascape Painting, 53. Betts, Creative Seascape Painting, 47. For Webb see http://www.watercolorweb.com/webb.htm; О Стоуне см.: http://www.donstone. com. [стр. 515 ⇒]

Тема 2-01-03. Развитие научных исследовательских программ и картин мира (история естествознания, тенденции развития) Научная (исследовательская) программа. Древняя Греция: появление программы рационального объяснения мира. Принцип причинности в первоначальной форме (каждое событие имеет естественную причину) и его позднейшее уточнение (причина должна предшествовать следствию). Атомистическая исследовательская программа Левкиппа и Демокрита: всѐ состоит из дискретных атомов; всѐ сводится к перемещению атомов в пустоте. Континуальная исследовательская программа Аристотеля: всѐ формируется из непрерывной бесконечно делимой материи, не оставляющей места пустоте. Взаимодополнительность атомистической и континуальной исследовательских программ. Научная (или натурфилософская) картина мира как образнофилософское обобщение достижений естественных наук. Фундаментальные вопросы, на которые отвечает научная (или натурфилософская) картина мира: о материи, о движении, о взаимодействии, о пространстве и времени, о причинности, закономерности и случайности, об общем устройстве и происхождении мира. Натурфилософская картина мира Аристотеля. Научные картины мира: механическая, электромагнитная, неклассическая (1-я половина XX в.), современная эволюционная. Тема 2-01-04. Развитие представлений о материи Фалес: проблема поиска первоначала. Абстракция материи. Механическая картина мира: единственная форма материи – вещество, состоящее из дискретных корпускул. Материальная точка – основная абстракция классической механики. Атомно-молекулярное учение. Учение о составе – первый уровень научного химического знания Учение о строении – второй уровень научного химического знания... [стр. 22 ⇒]

Из этого интимного отношения, связывающего музыку с истинной сущностью всех вещей, объясняется и тот факт, что если при какой-нибудь сцене, ситуации, каком-нибудь поступке и событии прозвучит соответствующая музыка, то она как бы раскрывает нам их таинственный смысл и является их верным и лучшим комментарием; и кто всецело отдается впечатлению симфонии, тому кажется, что перед ним проходят все события жизни и мира, но очнувшись, он не может указать какого бы то ни было сходства между этой игрой и тем, что предносилось ему. Ибо музыка, как уже сказано, отличается от всех других искусств тем, что она не отображает явлений, или, правильнее говоря, адекватной объектности воли, но непосредственно отображает саму волю и, таким образом, для всего физического в мире показывает метафизическое, для всех явлений – вещь в себе. Поэтому мир можно назвать как воплощенной музыкой, так и воплощенной волей; этим и объясняется, отчего музыка сразу же повышает значение всякой картины и даже всякой сцены действительной жизни и мира, – и конечно тем сильнее, чем аналогичнее ее мелодия внутреннему духу данного явления. На этом основано то, что стихотворение можно перелагать на музыку в виде песен, наглядное описание – в виде пантонимы, или то и другое – в виде оперы. Такие отдельные картины человеческой жизни, переложенные на всеобщий язык музыки, никогда не связаны с ним безусловной необходимостью или полным соответствием, а находятся к нему только в отношении произвольно выбранного примера к общему понятию; они представляют в определенных очертаниях действительности то, что музыка выражает во всеобщности чистой формы. Ибо мелодии, подобно общим понятиям, являются до известной степени абстракцией действительности. Последняя, т.е. мир отдельных вещей, доставляет наглядное, частное и индивидуальное, отдельный случай – как для всеобщности понятий, так и для всеобщности мелодий; но эти две всеобщности в известном отношении противоположны друг другу, ибо понятия содержат в себе только формы, абстрагированные от предварительного созерцания, как бы снятую внешнюю оболочку вещей, – т.е. представляют собой настоящие абстракции, тогда как музыка дает предшествующее всякой форме сокровенное зерно, или сердцевину вещей. Это отношение можно хорошо выразить на языке схоластиков: понятия – universalia post rem, музыка дает – universalia ante rem, а действительность – universalia in re 59. Общему смыслу мелодии, приданной известному стихотворению, могли бы в одинаковой степени соответствовать и другие, столь же произвольно выбранные словесные иллюстрации к тому общему, что выражено в ней; вот отчего одна и та же композиция подходит ко многим куплетам, вот отчего произошел водевиль. Вообще самая возможность связи между композицией и наглядным описанием основывается, как было сказано, на том, что они представляют собой лишь совсем различные выражения одной и той же внутренней сущности мира. И вот когда в отдельном случае действительно имеется такая связь, т.е. композитор сумел высказать на всеобщем языке музыки те волевые движения, которые составляют зерно данного события, тогда мелодия песни, музыка оперы очень выразительны. Но эта найденная композитором аналогия должна проистекать, бессознательно для его разума, из непосредственного познания сущности мира и не должна быть сознательно-преднамеренным подражанием с помощью понятий. В противном случае музыка не выражает внутреннюю сущность, саму волю, а лишь неудовлетворительно копирует ее явление, как это и бывает во всей собственно подражательной музыке, например, во "Временах года" Гайдна; таково же и его "Сотворение мира" – во многих местах, где звучит непосредственное подражание явлениям внешнего мира; таковы и все пьесы батального характера. Вот это совершенно недопустимо. Несказанная проникновенность всякой музыки, то, благодаря чему она проносится перед нами как совсем близкий и столь же вечно далекий рай, предстает совершенно понятной и столь же необъяснимой, – все это основывается на том, что музыка воссоздает все сокровенные движения нашего существа, но вне какой-либо реальности и в удалении от ее страданий. И присущая ей серьезность, совершенно исключающая из непосредственной ее области все смешное, тоже объясняется тем, что ее объект – не представление, относительно которого только и можно обманываться и смеяться: нет, ее объект – это непосредственно воля, а воля по существу есть самое серьезное, то, от чего все зависит. Как богат содержанием и смыслом язык музыки, это показывают даже знаки повторения и Da capo 60, которые были бы невыносимы в произведениях словесного искусства, здесь же, напротив, весьма 100 лучших книг всех времен: www.100bestbooks.ru... [стр. 157 ⇒]

Чаще всего встречается при истерии, при двигательных расстройствах нижних конечностей и расстройстве равновесия. Часто сопровождается астазией. Согласно З. Фрейду – специальное нарушение одной конкретной функции моторного аппарата. АБСАНС – Кратковременное затемнение, блокировка сознания. АБСТИНЕНЦИЯ – Состояние, возникающее от прекращения действия алкоголя или наркотиков при внезапном перерыве в их приеме. Нередко термин ошибочно применяется к похмельному синдрому абстинентному, тогда как речь идет о более тяжелых состояниях, соответственных второй – развернутой – фазе алкоголизма. Клиническая картина и течение абстиненции зависит от природы наркотического вещества, его доз и длительности употребления. Характерные проявления – головная боль, головокружение, сухость во рту, тахикардия, иногда тошнота, угнетенное настроение, часто в сопровождении идей самообвинения и раскаяния, резкой физической слабостью, повышенной внушаемостью, потребностью в наркотике и пр. Возможны бессонница, пугливость, тревожность, суицидальные тенденции, развитие эпилепсии алкогольной. АБСТИНЕНЦИЯ СЕКСУАЛЬНАЯ (воздержание от половой жизни) – 1. Состояние субъекта, лишенного возможности вести половую жизнь. 2. Промежуток времени, в течение коего субъект лишен этой возможности. Для различных конституциональных типов личности реальный временной интервал, учитываемый как абстиненция сексуальная, широко колеблется. В сексологии медицинской абстиненцией считается отсутствие половых контактов более месяца. Различаются: 1) абстиненция сексуальная тотальная – исключает все виды сексуальной активности; 2) абстиненция сексуальная парциальная – во время нее бывают поллюции или мастурбация. В первом периоде абстиненции сексуальной половое влечение обычно нарастает, бывают дискомфортные ощущения. Затем развивается охранительное торможение влечения, и они постепенно исчезают. При возобновлении сексуальных отношений после долгого перерыва временно могут быть определенные трудности. АБСТРАКЦИЯ – процесс когнитивный – одна из основных операций мышления; состоит в выделении определенных признаков изучаемого целостного объекта и отвлечении от остальных. Результат – построение умственного продукта: понятия, модели, теории и прочее – также называется абстракцией. Первично абстракция выступает при непосредственном чувственно-образном отражении среды, когда одни ее свойства становятся ориентирами для восприятия и действия, а другие игнорируются. Абстракция служит базой для процессов обобщения и образования понятий. Она –... [стр. 1 ⇒]

Клиническая картина и течение абстиненции зависит от природы наркотического вещества, его доз и длительности употребления. Характерные проявления — головная боль, головокружение, сухость во рту, тахикардия, иногда тошнота, угнетенное настроение, часто в сопровождении идей самообвинения и раскаяния, резкой физической слабостью, повышенной внушаемостью, потребностью в наркотике и пр. Возможны бессонница, пугливость, тревожность, суицидальные тенденции, развитие эпилепсии алкогольной. АБСТИНЕНЦИЯ СЕКСУАЛЬНАЯ (воздержание от половой жизни) — 1. Состояние субъекта, лишенного возможности вести половую жизнь. 2. Промежуток времени, в течение коего субъект лишен этой возможности. Для различных конституциональных типов личности реальный временной интервал, учитываемый как абстиненция сексуальная, широко колеблется. В сексологии медицинской абстиненцией считается отсутствие половых контактов более месяца. Различаются: 1) абстиненция сексуальная тотальная — исключает все виды сексуальной активности; 2) абстиненция сексуальная парциальная — во время нее бывают поллюции или мастурбация. В первом периоде абстиненции сексуальной половое влечение обычно нарастает, бывают дискомфортные ощущения. Затем развивается охранительное торможение влечения, и они постепенно исчезают. При возобновлении сексуальных отношений после долгого перерыва временно могут быть определенные трудности. АБСТРАКЦИЯ — процесс когнитивный — одна из основных операций мышления; состоит в выделении определенных признаков изучаемого целостного объекта и отвлечении от остальных. Результат — построение умственного продукта: понятия, модели, теории и прочее — также называется абстракцией. Первично абстракция выступает при непосредственном чувственнообразном отражении среды, когда одни ее свойства становятся ориентирами для восприятия и действия, а другие игнорируются. Абстракция служит базой для процессов обобщения и образования понятий. Она — необходимое условие категоризации. Ею формируются обобщенные образы реальности, позволяющие выделить значимые для определенной деятельности связи и отношения объектов. При отбрасывании существенных признаков абстракция становится поверхностной и малосодержательной; здесь абстрактными называют пустые, оторванные от реальности рассуждения и понятия. Верная действительности абстракция состоит в таком упрощении нерасчлененного многообразия явлений, кое делает мысль более емкой — благодаря ее сосредоточенности на существенном для данной познавательной ситуации. Критерий истинности и продуктивности абстракции — практика. Эмпирическому и теоретическому уровням мышления соответствуют абстракция формальная и содержательная. АБУЛИЯ — Патологическое нарушение психической регуляции действий — синдром психопатологический, выражаемый вялостью, нарушением волевого импульса, отсутствием желаний и побуждений к деятельности, неспособностью принять решение и выполнить правильное действие, хотя необходимость его осознается. Может рассматриваться как индикатор начала заболевания психического. Обусловливается органическими причинами (глубокой олигофренией, поражениями мозга головного) или заболеваниями психическими (депрессией, шизофренией, психозом циркулярным, наркоманией). Также наблюдается при некоторых состояниях пограничных, при психоневрозах. Абулию нужно отличать от слабоволия как черты характера, устранимой направленной тренировкой (-> воля). АВОКАЛИЯ — Форма амузии моторной, при коей теряется возможность воспроизведения мелодий голосом или на музыкальных инструментах. АВТОАГРЕССИЯ (аутоагрессия) — Вид поведения агрессивного — агрессивные действия, направляемые субъектом на самого себя. Проявляется в самообвинениях, самоунижении, нанесении себе телесных повреждений, поведении суицидном (-> суицид). АВТОГИПНОЗ (аутогипноз, самогипноз) — Самогипноз — гипноз, вызванный самовнушением, — в противоположность гетерогипнозу, вызванному воздействием другого человека. Целенаправленное вызывание у себя самого гипнотического состояния достигается специальными приемами (-> гипнотизация). Склонность к автогипнозу зависит от физического и эмоционального состояния, личностных особенностей, развития способности к самоуправлению физиологическими и психическими функциями. Автогипноз применяется как один из приемов тренировки автогенной. АВТОКРАТИЧНОСТЬ — Социально-психологическая характеристика личности, отражающая ее властность, склонность к использованию недемократических способов воздействия на людей — в форме приказов, указаний, наказаний и пр. АВТОМАТИЗАЦИЯ — Переход отрабатываемого действия на уровень неосознаваемого контроля, когда основную роль переходит к восприятиям и ощущениям, особенно кинестетическим. Если изменение условий деятельности вызывает существенные затруднения в 2. [стр. 2 ⇒]

[167] И все же ни одно независимое исследование не обнаружило подтверждения теории «VAK», и единственным фактором, влияющим на результаты применения соответствующей методики, по-видимому, является энтузиазм учителя. Но почему эта теория долгое время казалась такой привлекательной? Обоснование снова возникает из обманчивого понятия автономных структур мозга, своего рода «модулей», каждый из которых осуществляет свою независимую функцию. На протяжении миллионов лет эволюции в мозге возникали и совершенствовались множество специализированных структур, современные люди приспособили многие из этих структур к выполнению сложнейших когнитивных функций. Однако доказательство несостоятельности теории «VAK» заключается в том, что эти функциональные модули работа ют должным образом, только будучи взаимосвязанными, и не способны функционировать изолированно. В качестве подтверждения выступает эксперимент, проведенный когнитивным нейрофизиологом Станисласом Дехайном. Он попросил своих испытуемых осуществить ряд простейших арифметических вычислений во время сканирования мозга – например, вычесть семь из ста, затем вычесть семь из получившегося остатка, и так далее. Тем не менее, когда Дехайн изучал полученные снимки с целью выявить области значимой активности, оказалось, что в процессе нехитрых арифметических вычислений задействуется целая дюжина различных областей мозга. Иными словами, еще одно исследование показало, что мозг всегда функционирует как единое целое. На основе поступающих зрительных сигналов мозг создает пространственные «карты» мира. Это справедливо даже для людей, слепых от рождения: их мозг тоже создает такие карты. Очевидно, что слепые получают первоначальную информацию не визуально, а ориентируясь на прикосновения и звуки, но эти данные обрабатываются таким же образом, как у зрячих людей.[168] Итак, существует мультисенсорный, кросс-модальный процесс, в котором информация, будь она кинестетической, звуковой или визуальной, взаимосвязана и складывается в единую информационную картину мира. Вы, возможно, замечали, что чтение по губам помогает расслышать речь даже пр и сильном фоновом шуме.[169] Мультисенсорные стимулы повышают эффективность обработки информации даже в тех в участках коры, которые заточены под первоначальную обработку сигналов одной сенсорной модальности. [170] Хотя мы можем выделять пять разных чувств, наш мозг, тем не менее, обычно воспринимает картину в целом. Все виды мышления включают в себя элемент абстракции. Независимо от сенсорного входа, посредством которого мы получаем информацию, сознание делает акцент на смысле. Хорошим примером «абстракции» может послужить прогулка по утреннему лесу: вдыхая прохладный влажный воздух, наблюдая за игрой солнечных бликов, прислушиваясь к шуму древесных крон, вы ощущаете прежде всего покой и умиротворение. Вы не чувствуете никакой необходимости различать отдельные ощущения. Момент сознания – это нечто большее, чем сумма его составляющих. Однако существует мнение, что восприятие различных модальностей соотносится с разным «количеством» сознания. [171] Наибольшую долю занимает зрение, за которым следуют вкус, осязание, слух и, наконец, обоняние. Но термин «сознание» в данном случае может ввести в некоторое заблуждение. Сознание подразумевает не только выраженность прямого сенсорного опыта, но и вклад личного значения. Как прекрасно подметил антрополог Клиффорд Герц: «Человек – это животное, путающееся в сетях смыслов, которые он сам расставил». [172] Поэтому стоит пересмотреть ранжирование ощущений – не столько по «количеству» сознания, сколько по контексту и смыслу. Возьмем зрение, которое, безусловно, является самым конкретным и наименее абстрактным из чувств. Мир вокруг нас состоит из силуэтов, узоров, оттенков бликов и теней, и все эти цветные фигуры обычно имеют для нас четкий смысл. То, что вы видите, как мы обсуждали в предыдущей главе, неизменно «значит» для вас что-то личное, всегда существует контекст. Когда вы оглядываетесь вокруг, вы не просто видите абстрактные цвета и формы, вы получаете доступ к своим персональным воспоминаниям, ассоциациям, ощущениям в определенный момент вашей жизни: этот камень будет относительно большим. [стр. 35 ⇒]

Это можно сделать, если выделить ключевые для данной задачи понятия и предоставить класс, отвечающий за всю информацию, связанную с отдельным понятием (и только с ним). Тогда изменение будет затрагивать только определенный класс. Естественно, такой идеальный способ гораздо легче описать, чем воплотить. Рассмотрим пример: в задаче моделирования метеорологических объектов нужно представить дождевое облако. Как это сделать? У нас нет общего метода изображения облака, поскольку его вид зависит от внутреннего состояния облака, а оно может быть задано только самим облаком. Первое решение: пусть облако изображает себя само. Оно подходит для многих ограниченных приложений. Но оно не является достаточно общим, поскольку существует много способов представления облака: детальная картина, набросок очертаний, пиктограмма, карта и т.п. Другими словами, вид облака определяется как им самим, так и его окружением. Второе решение заключается в том, чтобы предоставить самому облаку для его изображения сведения о его окружении. Оно годится для большего числа случаев. Однако и это не общее решение. Если мы предоставляем облаку сведения об его окружении, то нарушаем основной постулат, который требует, чтобы класс отвечал только за одно понятие, и каждое понятие воплощалось определенным классом. Может оказаться невозможным предложить согласованное определение "окружения облака", поскольку, вообще говоря, как выглядит облако зависит от самого облака и наблюдателя. Чем представляется облако мне, сильно зависит от того, как я смотрю на него: невооруженным глазом, с помощью поляризационного фильтра, с помощью метеорадара и т.д. Помимо наблюдателя и облака следует учитывать и "общий фон", например, относительное положение солнца. К дальнейшему усложнению картины приводит добавление новых объектов типа других облаков, самолетов. Чтобы сделать задачу разработчика практически неразрешимой, можно добавить возможность одновременного существования нескольких наблюдателей. Третье решение состоит в том, чтобы облако, а также и другие объекты, например, самолеты или солнце, сами описывали себя по отношению к наблюдателю. Такой подход обладает достаточной общностью, чтобы удовлетворить большинство запросовЬ. Однако, он может привести к значительному усложнению и большим накладным расходам при выполнении. Как, например, добиться того, чтобы наблюдатель понимал описания, произведенные облаком или другими объектами? Даже эта модель будет, по всей видимости, не достаточной для таких предельных случаев, как графика с высокой степенью разрешимости. Я думаю, что для получения очень детальной картины нужен другой уровень абстракции. Дождевые облака - это не тот объект, который часто встретишь в программах, но объекты, участвующие в различных операциях ввода и вывода, встречаются часто. Поэтому можно считать пример с облаком пригодным для программирования вообще и для разработки библиотек в частности. Логически схожий пример в С++ представляют манипуляторы, которые используются для форматирования вывода в потоковом вводе-выводе ($$10.4.2). Заметим, что третье решение не есть "верное решение", это просто более общее решение. Разработчик должен сбалансировать различные требования системы, чтобы найти уровень общности и абстракции, пригодный для данной задачи в данной области. Золотое правило: для программы с долгим сроком жизни правильным будет самый общий уровень абстракции, который вам еще понятен и который вы можете себе позволить, но не обязательно абсолютно общий. Обобщение, выходящее за пределы данного проекта и понятия людей, в нем участвующих, может принести вред, т.е. привести к задержкам, неприемлемым характеристикам, неуправляемым проектам и просто к провалу. Чтобы использование указанных методов было экономично и поддавалось управлению, проектирование и управление должно учитывать повторное использование, о чем говорится в $$11.4.1 и не следует совсем забывать об эффективности (см. $$11.3.7). [стр. 291 ⇒]

А АБСТРАГИРОВАНИЕ – одна из основных мыслительных операций, позволяющая мысленно вычленить и превратить в самостоятельный объект рассмотрения отдельные стороны, свойства или состояния объекта в чистом виде (см. также абстракция). Абстрагирование лежит в основе процессов обобщения и образования понятий. Абстрагирование состоит в вычленении таких свойств объекта, которые сами по себе и независимо от него не существуют. Такое вычленение возможно только в мысленном плане – в абстракции. Так, геометрическая фигура тела сама по себе реально не существует и от тела отделиться не может. Но благодаря абстрагированию она мысленно выделяется, фиксируется, например – с помощью чертежа, и самостоятельно рассматривается в своих специфических свойствах. Одна из основных функций абстрагирования заключается в выделении общих свойств некоторого множества объектов и в фиксации этих свойств, например, посредством понятий. Абстрагирование – один из теоретических методов-операций, присущий любой деятельности. Литература: [36]. АБСТРАКЦИЯ (абстрактное) – форма познания, основанная на мысленном выделении существенных свойств и связей предмета и отвлечении от других, частных его свойств и связей; результат процесса абстрагирования; синоним «мысленного», «понятийного». Основные типы абстракции: изолирующая абстракция (вычленяющая исследуемое явление из некоторой целостности), обобщающая абстракция (дающая обобщенную картину явления), идеализация (замещение реального явления идеализированной схемой). Понятие «абстрактное» противопоставляется конкретному (конкретизация): восхождение от конкретного к абстрактному и далее восхождение от абстрактного к новому конкретному. Литература: [12]. АВТОРЕФЛЕКСИЯ (рефлексия первого рода) – рефлексия самого субъекта, то есть его размышления относительно своих 5... [стр. 5 ⇒]

- Примеч. ред. 141 ДОМИНАНТА КАК ФАКТОР ПОВЕДЕНИЯ торый в первое время, покамест он внове и еще не выработан, может даваться со страшным трудом, может быть, иногда стоит жизни; вторично из этого столь трудного прежде акта наступает все более и более гладкий, экономный, скользящий, незаметно идущий для нас рефлекс. Вот с этой точки зрения я полагаю, что конкретные определители поведения доминанты отнюдь не составляют какого-нибудь незыблемо-го и постоянного фонда, они - расширяющееся достояние человека. С другой стороны, дело упражнений именно и заключается в том, что трудно дающийся новый пробный акт, новая выработка постепенно превращается в более и более экономно работающий аппарат. Лишь как о вторичном, постепенном достижении можно говорить о прогрессирующей экономике каждой отдельной центральной функции, но она не есть нечто, данное с самого начала как роковое последствие наименьшего действия; это - достижение, дающееся, может быть, многими годами, может быть, иногда недостижимое в течение целой жизни. С той точки зрения, которую я излагал, симптомокомплекс доминанты заключается в том, что определенная центральная группа, в данный момент особенно впечатлительная и возбудимая, в первую голову принимает на себя текущие импульсы, но это связано с торможениями в других центральных областях, т. е. с угнетением специфических рефлексов на адекватные раздражители в других центральных областях, и тогда множество данных из среды, которые должны были бы вызвать соответствующие рефлексы, если бы пришли к нам в другое время, остаются теперь без прежнего эффекта, а лишь усиливают текущую доминанту (действуют в руку текущего поведения). Это и есть физиологическая, активная основа того, что мы у себя, в своем внутреннем хозяйстве, называем абстракцией, отбором одних частей раздражающей нас среды и игнорированием целого ряда других областей. За абстракцией, казалось бы, такой спокойной и беспристрастной функцией ума, всегда кроется определенная направленность поведения мысли и деятельности. Каждый раз, когда я заговариваю об абстракции, я вспоминаю красивую картину, которую по этому поводу когда-то 142 ДОМИНАНТА нарисовал Уильям Джеймс. Он выступал в одном обществе с докладом, и, остановившись на опросе о том, что такое абстракция, насколько она постоянный сопроводительный момент для нашего внутреннего мозгового хозяйства, он сказал: «Вот в этот самый момент, что я с вами сейчас говорю, а вы меня слушаете, над рекой Амазонкой пролетают стаи чаек. Это реальность, которую мы сейчас, однако, не принимаем в расчет, ибо она нам сейчас неинтересна». Несомненные компоненты сейчас протекающей живой реальности так или иначе сейчас не учитываются нами потому, говорим мы, что не думаем о них, потому, скажем мы сейчас, что главенствую-щая сфера возбуждений, векторы текущей нашей деятельности устремлены на определенную, ограниченную группу фактов. И мы несем на себе все последствия одностороннего поведения, мы ответственны за свои абстракции в более или менее близком будущем. Тем самым, что я настроен действовать в определенную сторону и работа моего рефлекторного аппарата поляризована в определенном направлении, во мне угнетены и трансформированы рефлексы на многие текущие явления, на которые я реагировал бы совсем иначе в других, более уравновешенных условиях. И чем исключительнее направлена и поляризована моя нервная система, тем более сужена та сфера, которою определяется моя текущая деятельность, и тем обширнее область реальности, на которую я реагирую угнетенно и трансформированно по сравнению с состоянием более или менее безразличного равновесия. Каждую минуту нашей деятельности огромные области живой и неповторимой реальности проскакивают мимо нас только потому, что доминанты наши направлены в другую сторону. В этом смысле наши доминанты стоят между нами и реальностью. Общий колорит, под которым рисуются нам мир и люди, в чрезвычайной степени определяется тем, каковы наши доминанты и каковы мы сами. Спокойному и очень уравновешенному кабинетному ученому, вполне удовлетворенному в своей изолированности, мир рисуется как спокойное гармоническое течение или, еще лучше, как кристалл в его бесконечном покое, а люди, вероятно, надоедливыми и несведущими хлопотуна... [стр. 72 ⇒]

Герхард Рихтер «Абстракция и образ» Первая в России масштабная персональная выставка работ Герхарда Рихтера «Абстракция и образ» представлена в Еврейском музее и центре толерантности. Проект состоит из знаковых полотен художника, написанных в период с 1973 по 2016 год. Большинство ранних картин художник создал на основе собранного им материала: личных снимков, изображений из журналов. Многие годы Рихтер посвятил поиску значения образа в восприятии реальности, исследования художника и легли в основу выставки. Наряду с серией из четырех широкоформатных работ «Биркенау», представлены демонстрирующие разные этапы творчества Рихтера картины «Gray», «Aladin», «Haggadah» и коллекция «Абстрактной живописи». Открывшаяся 9 ноября «Абстракция и образ» будет доступна для посещения до 5 февраля. Где: Еврейский музей и центр толерантности Когда: с 9 ноября по 5 февраля Как добраться: м. «Марьина Роща», ул. Образцова, д. 11, стр. 1А... [стр. 2 ⇒]

Потому что они честны с самими собой. Потому что они свели к минимуму влияние своих личных неврозов. Потому что они привыкли бороться со своими отрицательными сторонами. Итак, зло ~ это не абстракция, картина или символ. Оно принадлежит человеку из плоти и крови. Зло - внутри человека. Оно не объективно, но субъективно. Если мы будем придавать ему черты объективности и абсолюта, оно завладеет нами и навсегда парализует нас. Мы всегда будем бояться его. Оно станет непобедимым. И, однажды поддавшись злу, мы никогда от него не освободимся. Но людям даны ум, чувства, трансцендентность. Они могут и должны заглядывать в глубины своей психики, находить и побеждать зло. Самопознание - это инструмент, с помощью которого мы поймем зло, гнездящееся в людских сердцах; это оружие, с помощью которого мы остановим разрушительную силу зла; это сила, которая больше не позволит злу, которое мы чувствуем в себе, властвовать над нами, поможет нам победить, уничтожить его, придать ему смысл. Наше секуляризированное общ ество не придаёт злу значения, как если бы зла вообще не сущ ествовало или оно являлось бы только символом, представлением, образом, несмотря на то, что зло заразило его целиком, вплоть до самых... [стр. 58 ⇒]

Смотреть страницы где упоминается термин "абстракция картины": [2] [62] [130] [52] [183] [15] [117] [4] [153] [338] [313] [123] [158] [164] [150] [254] [223] [267] [94] [99] [140] [105] [25] [42] [119] [119] [26] [90] [102] [360] [173] [13] [122] [128] [129] [130] [133] [29] [40] [25] [77] [85] [90] [115] [179] [154] [44] [176] [178] [171]